Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 35

Я не хотела верить в такие случайности. Да и не могла. Потому что месяц — ровно тот срок, когда мы с Вяземским тщетно искали хоть какие-то зацепки после гибели моего отца.

— Вон и берег ужо! — сообщил Игнатов, не обращая внимания на моё побелевшее лицо.

Мы выбрались снова на лёд, а оттуда пошли проторенной тропой к берегу. Ладно… Пуговица могла пока подождать… Как минимум, это стоило обсудить с Гавриилом Модестовичем.

Первым же делом я бросилась его разыскивать среди толпы людей.

— Где инспектор? — спросила у первого же попавшегося крестьянина.

— Да в вагоне он ещё! — мужик махнул в сторону. —Вон, последних на сани грузит!

Я не успела обернуться, когда раздался жуткий треск. Что-то ломалось и крошилось с безумным звуком.

Мостовая опора… Она не выдержала…

Вагон накренился — это последнее, что я успела завидеть, когда оглянулась через плечо. Будто в замедленной съемке гигантский деревянный ящик полетел прямо в реку.

— Гавриил! Нет!!! — вырвалось у меня.

Но едва ли этот крик мог остановить тонны скрежещущего металла и рассыпающегося в щепки дерева.

Глава 47.

Я смотрела на картину тотального ужаса. И не могла оторвать взор. Видела собственными глазами, как разрывает ограждение на мосту, словно тонкие волоски, как подгибается опора, как крошится лёд, как падает плашмя, мгновенно превращаясь в бесформенную груду, прицепной вагон. Снежная рябь залепляла глаза, но я всё глядела и глядела. Не кричала, не плакала. Слёзы замёрзли в глазах. Как и моя душа.

— Гавриил… — произнесла одними губами.

Где-то в фоновом режиме проносились другие голоса и звуки: кажется, очевидцы сего страшного зрелища выражали собственные эмоции, а спустя несколько минут прибыли и сани с последними спасёнными детьми. Вот только Гавриила Модестовича Вяземского там, конечно, не было.

— Господи, спаси и сохрани… — Савелий, стоявший рядом, стянул шапку и перекрестился, глядя туда же, куда и я.

Его примеру последовали и некоторые другие мужики. Я озиралась по сторонам, и мне хотелось закричать, схватить кого-нибудь за шкирку и заорать в лицо: «Не смейте! Не смейте! Не бывать такому!!!». Увы, очевидное отринуть было невозможно. Все видели, как это случилось. Все поняли, что у оставшихся внутри вагона шансов не было никаких.

Гавриил…

Колени мои подкосились. Лишь усилием воли я заставила себя стоять. Если упаду, сама уже не встану.

— Глядите! — раздалось где-то рядом.

Звонкий голосок Прошки прозвучал словно колокольчик на праздновании Пасхи — в этом голосе звенела жизнь… и надежда.

— Глядите! Глядите! — подхватили тотчас остальные.

Я не понимала, что они говорят и о чём, но уставилась туда, куда указывал палец маленького станционного посыльного. И как только заметила какую-то едва заметную тень в потёмках, ноги мои бросились бегом сами собой, обрели собственную волю и наполнились такой силой и прытью, какой я ни за что не потребовала от них.

А теперь бежала стремглав. Нет, даже не бежала… Летела! Не чувствуя усталости, топкого снега, промозглого льда, что уже покрыл коркой ткань платья. Лёгкие жгло от бешенного ритма дыхания, а слёзы всё-таки сорвались с ресниц.

— Гавриил!!!

Я примчала и без раздумий бросилась на шею инспектору. Он мгновенно заключил меня в объятья. Мы обнялись так крепко, что теперь я едва могла дышать, потому что не верила, не верила в такое счастье, в такое невозможное спасение.

— Гавриил…

— Пелагея…

— Вы… Вы…

— Я в порядке, в порядке…

— Вы… Вы… Вы могли погибнуть… — я зарыдала от радости и горя, от стольких чувств, что вспороли мою душу и вызволили самоё секретное, потаённое, может, даже постыдное, но вместе с тем святое.

— Я жив, Пелагея. Жив… Сумел выпрыгнуть в последний момент.

— Вы могли погибнуть! — упрямо воскликнула я, окончательно перестав сдерживать слёзы.

— Неужто вы так напугались?.. — в его голосе прозвучало что-то ироничное.

А я так рассердилась, что захотелось ударить Вяземского, да покрепче.

— А вы как будто не напугались!

Наши взгляды встретились. Гавриил Модестович улыбался.

— Напугался. Очень, — сказал он, не отрывая взгляда. — Но не за себя. Я боялся за детей…

— Дети целы… Всех успели увезти…

— Я знаю. Но ещё больше я боялся никогда больше не увидеть вас, Пелагея.

— Замолчите, — я схватила его за ворот пальто встряхнула.

— Но я должен вам сказать. Должен был ещё раньше…

— Замолчите же!

Я притянула Гавриила Модестовича к себе и, не отдавая отчёта в том, что делаю, подалась ему навстречу. Через секунду губы инспектора сковали мои губы. Лишь тогда в сердце наконец наступил покой, а остатки паники испарились, гонимые счастьем.

Мы целовались среди ревущей пурги, прямо на раскуроченных железнодорожных путях, на холоде и ветре. Но нам было всё равно. Потому что этот поцелуй был необходим нам как воздух.

И всё же вернуться в реальность пришлось. Я отступила первой, осознав, что нас могут увидеть. К нам уже бежали люди. Возможно, кто-то успел заметить, что случилось между мной и князем. В любом случае я постаралась сохранить хоть какое-то лицо. Отстранилась от Гавриила Модестовича и хотела отойти, но он задержал мою руку.

В тот момент из темноты выступили качающиеся фонари, а за ними стали различимы взволнованные лица. Первым я различила лицо начальника станции.

— Что тут случилось?! — выпалил Климент Борисович, поседевший, кажется, вторично. — Господин инспектор! Пелагея Константиновна! Почему вы?!.. Почему не доложили мне?!..

Позади Толбузина-старшего находился его еле держащийся на ногах сынок. Возможно, Фёдор так вымотался, когда разыскивал отца и вместе с ними мчал к месту трагедии. А может, причина его состояния крылась в той драгоценной бутыли, которую Фёдор прихватил из ресторана. Сейчас это уже не имело никакого значения.

— Я требую объяснений! — неистовствовал Климент Борисович. — По какому праву вы самовольничали без моего ведома?!

Я хотела ответить, но Гавриил Модестович вдруг оттеснил меня и вышел вперёд, отгораживая от Толбузиных:

— Если вам угодно начать разбирательство — пожалуйста, — ледяным тоном отчеканил князь. — Любые вопросы вы можете решить со мной, Климент Борисович. Однако знайте, что я также намерен послать рапорт в Петербург с подробным отчётом о происшествии, а также с моими личными отметками о доблести и исключительной профессиональной инициативе Пелагеи Константиновны Васильевой. Не забуду упомянуть о том, что ваша некомпетентность, Климент Борисович, вероятно, возымела последствия и в текущей катастрофе. Свои выводы я сделаю позже, но будьте покойны, снисходительности от меня вам не сыскать.

— Да как вы смеете?! — взвился начальник. — Вы ведь сами укрыли от меня такое кошмарное событие, а ещё смеете в чём-то обвинять?!

— В мои полномочия не входит оповещение вас о моих действиях. Не забывайте, что я провожу проверку и докладываюсь только непосредственному начальству.

— Да, но Пелагея… — растерялся Толбузин. — Пелагея Константиновна не имела никакого права вмешиваться!

— Ежели бы Пелагея Константиновна не вмешалась, сорок несчастных сирот и две воспитательницы могли бы попрощаться с жизнью. Однако все они спасены. И вместо того, чтобы устраивать здесь скандал, лучше озаботьтесь о том, чтобы всех детей и взрослых разместили по домам и снабдили всем необходимым.

— Да и ремонт на путях необходимо организовать немедленно, — вставила я. — Надеюсь, прежде чем пускаться в обвинения, вы озаботились о том, чтобы все текущие по расписанию составы направить на обходной путь, Климент Борисович?

— Я… — произнёс начальник и запнулся. — Я уже отдал такой приказ. Разумеется, — тут он дёрнул сына за рукав: — Чего стоишь?! Мигом лети на станцию, пусть телеграфируют по всем каналам!

— Хорошо-хорошо, — закивал Фёдор. Его растерянное лицо тут же скрылось во тьме.