Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 41

— Н..не понимаю, — запнулся Толбузин-старший. — Какое, скажите на милость, правосудие?

— Разберёмся, — твёрдо заверил начальник полиции. — От вас требуется единственное — не мешать следствию.

— Да помилуйте... — на лбу у Климента Борисовича выступила испарина. — Чем же я мешаю? И о каком следствии речь? Может мне хоть кто-то объяснить?..

— Скоро всё узнаете, — заверил Гавриил Модестович и двинулся дальше.

Я шла с ним вровень, как и начальник полиции. Всё-таки хорошо, когда за дело ратует сам столичный инспектор — избавляет от множества препятствий и дополнительных подтверждений. И вот уже начальник полиции самолично готов взяться за финальный аккорд драмы. Благо, свидетелей и показаний предоставлено было более чем достаточно.

Естественно, допросили Кувалдина, Прошку и Савелия. Правда, последний мало мог что-то внятное сообщить. Он лишь предоставил в качестве улики свой бушлат и ещё раз пересказал историю со своим трёхдневным загулом. Также ещё предстояло подтвердить его слова Петру Ивановичу Карпову. Но я не сомневалась, что эта часть головоломки подтвердится слово в слово. Тем не менее, нужны были дополнительные улики и непосредственное взятие под стражу главного зачинщика.

— Но погодите же... — ещё раз попытался остановить нас Климент Борисович.

— Вы обещали не мешать, — напомнил Вяземский, не обернувшись. — И будет не лишним, ежели поспособствуете.

— Но чем, сударь? — недоумевал Толбузин.

— Документацией, — коротко ответил начальник полиции.

Мы дошли до моего рабочего места, где я продемонстрировала записи моего отца. Все служащие не спускали с нас перепуганных и вместе с тем любопытных взглядов.

— Очень хорошо, — заключил полисмен, ознакомившись с фрагментами записей, на которые я указала. — Осталось последнее дело.

— Это какое же? — проблеял Климент Борисович.

— А вот и наше дело, — проговорил вполголоса Вяземский. — На ловца и зверь бежит.

В этот момент порог конторы перешагнул Иван Фомич Лебедев, который как раз зашёл с целью очередной важной договорённости. Гавриил Модестович, я и начальник полиции уставились на него в упор. Толбузины и сотрудники конторы перевели взгляды в том же направлении.

Лебедев застыл при входе, осознав, что тут творится нечто, предвещающее лично для него нежелательные повороты событий. И, разумеется, поспешил удалиться. Двое полицейских, оставленных на карауле у входа, среагировали немедленно, после чего Ивана Фомича препроводили обратно в контору под белы рученьки и повели прямиком в кабинет начальника станции, где ему предстоял допрос по всей форме.

— Это же какое-то безобразие! Варварство! — возмущался купец, добираясь до хорошо знакомого ему помещения.

— Ну, что вы, Иван Фомич? — ответил инспектор, придерживая двери. — Вы ведь сюда и намеревались попасть. Отчего же теперь шумите?

— Потому что я ничего не понимаю! С какой стати меня, честного человека, неволят среди бела дня?!

— Поберегите красноречие для более уединённой беседы. Пелагея Константиновна, прошу, — Вяземский дождался, когда я войду последней, а затем прикрыл дверь.

В кабинете начальника станции оказались в сборе непосредственно сам начальник станции, его вездесущий и, как всегда, «нарядны» ещё с вечера сынок, инспектор, Лебедев, я и три сотрудника полиции. Дальше разговор повёлся в приватной обстановке. И чем дальше заходило общение, тем страшнее было смотреть на Климента Борисовича: его седые волосы и бакенбарды, казалось, вот-вот зашевелятся.

Всё, о чём повелась речь, не стало для меня открытием или откровением. Поначалу Иван Фомич, конечно же, всё отрицал. Однако факты были против него, а самое ценными, само собой, являлись признания Семёна Трофимовича Кувалдина, который сдал своего заказчика с потрохами.

— Я это так просто не оставлю! Меня оболгали! — продолжал возбухать Иван Фомич, когда его выводили уже обратно из конторы, чтобы отправить в полицейский участок, где для него уже заботливо подготовили вакантное место. — Это самосуд! Клевета!

— Разберёмся, — из раза в раз повторял начальник полиции, не обращая никакого внимания на вопли арестанта. — Поехали.

Лебедева втолкнули в полицейский экипаж. Повозка тронулась с места и под пристальными взорами работников станции, высыпавшись на улицу и наблюдавших за зрелищем, унеслась вдаль.

— Ну-с, господин Толбузин, — повернулся полисмен к Клименту Борисовичу, — а как насчёт вас?

— Меня? — начальник станции уже был бледен, как мел, и трясся мелкой дрожью.

— Вас-вас, — кивнул полицейский. — К вам тоже имеются кое-какие вопросы. Требуется прояснить.

— К..какие же в..вопросы?

— Пока формальные и требующие тщательнейшей проверки.

— Что же, я тоже арестован? — возмутился Климент Борисович.

— Как видите, нет. Но ежели раньше времени станете отпираться, могу применить соответствующие решения. Так что? Сами изволите направиться в участок? Или же дождётесь применения силы?

— Вы переходите границы...

— Могу повторить вопрос.

— Нет-нет, — тут же пошёл на попятную Толбузин. — Я приду. Сам приду. Мне скрывать нечего.

— Вот и прекрасно, — одобрил начальник полиции. — Жду вас сегодня же.

— Всенепременно.

Полисмен откланялся и двинулся к другому экипажу. Вскоре он тоже уехал.

Толбузины глянули на нас с Гавриилом Модестовичем: мы стояли на некотором отдалении и не вмешивались в происходящее. Для нас это дело было закрытым. Всё, что мы услышали, обнаружили и сложили в уме, уже улеглось в сознании и выстроилось в логическую цепочку. Случившаяся история ни в коем случае не веселила, а напротив — отдавала горечью, заставляла снова и снова страдать, понимая, насколько порой несправедлива жизнь и жестоки люди.

Глава 55.

Толбузины, отец и сын, ещё какое-то время глазели на нас, словно на врагов народа, точно пытались обвинить в том, что это мы виноваты в разрушении их мира. Впрочем, так ведь и было — я и Гавриил Модестович, в общем-то, и стали теми, кто пошатнул жизнь этого семейства, хотя в мыслях не имели кому-нибудь вредить. Мы лишь желали восстановить справедливость, и добились своего. И, да, из-за наших действий теперь должны были полететь головы. Так часто бывает, когда правда выходит на поверхность.

— Пройдёмся, Пелагея Константиновна? — предложил Вяземский и выставил локоть.

Я молча взяла его под руку, и мы побрели прочь от станции по заснеженным тульским улочкам.

Близилось Рождество, крепчали морозы, световой день оставался совсем коротким. Но сегодня погода по-зимнему баловала. Наше расследование осталось позади, остальным должны были заняться уже стражи правопорядка — это была их компетенция. А наш детективным тандем исполнил свой долг перед совестью и законом.

Неспешно шагая рядом с князем, я заново прокручивала в памяти восстановленную картину событий. Всё началось ещё давно, задолго до того, как мой отец простился с жизнью. К трагедии привело множество причин, но ни над одной из них мой отец был невластен.

Пожалуй, самая жестокая участь постигла непосредственного исполнителя — обходчика Семёна Кувалдина. Искренне верю, что он и сам помыслить не мог, к чему приведёт его отчаяние из-за болезни дочери. Он набрал долгов, с которыми никак не мог рассчитаться, но продолжал уничтожать себя водкой и вместе с тем истово верить, что Дуняша излечиться. Ради неё он-то и согласился на преступление.

Подкупить несчастного человека было проще простого — Лебедев слышал, как мой отец и Кувалдин ссорились из-за денег. Так Иван Фомич и выбрал козла отпущения — пообещал Семёну золотые горы, если тот поспособствует в смене начальника станции. Может, и впрямь не хотел Лебедев смерти моему отцу, но инструкции Кувалдину дал чёткие: ежели не получится подставить Константина Аристарховича, то проще всего избавиться от него самым прямым способом — то есть убить.

Удивительно, что Кувалдин догадался как-то замаскироваться и надел чужой бушлат. Но это же подтверждает, что уводя моего отца к месту его скорой гибели, Семён уже понимал, чем вероятнее всего всё закончится.