Станционные хлопоты сударыни-попаданки (СИ) - Даль Ри - Страница 42

В свою очередь Лебедев давно имел споры с бывшим начальником станции: Константин Аристархович подловил его на некачественном угле, из-за чего разорвал с Иваном Фомичом все договорённости. Естественно, для купца это стало страшным ударом. Дабы вернуть себе положение и прибыль, он готов был на что угодно. Вдобавок имел серьёзный вес в городе: думаю, именно он поспособствовал, чтобы новым начальником станции стал Климент Борисович. Они давно были знакомы, и Лебедев был убеждён, что Толбузин, как человек сильно далёкий от станционных дел, не станет артачиться.

Тут он, надо сказать, просчитался. Поначалу Климент Борисович не горел желанием возобновлять деловые отношения со старым поставщиком. Полагаю, ему просто было не до того. И тогда Лебедеву вновь пришлось пойти на крайние меры и устроить переполох с пожаром, в чём ему снова помог проверенный исполнитель в лице Кувалдина. Тому всё ещё требовались деньги, а моральные принципы уже сильно снизились. Так что на вторую сделку он пошёл совсем легко.

Ну, и последнее, самое интересное — то, о чём вскользь упомянул Фёдор в ресторане. Поначалу никто не придал этой пьяной болтовне особого значения. Однако всё тот же Семён проговорился, что ныне Иван Фомич и Климент Борисович стали большими приятелями не только по части поставок угля, но в другом деле. Похоже, недалёкий и суетной Климент Борисович на деле оказался ещё тем барыгой — он содержал несколько подпольных игорных домов, а Лебедев с радостью возжелал поучаствовать в данном деле. Об этом начальник полиции и собирался сегодня же подробно расспросить Толбузина-старшего, а заодно его сынишку и нового подельника, которому уже вряд ли будет, что терять, когда его прижмут к стенке в деле убийства моего отца.

Такая вот занятная картина вышла...

— Снова вы задумчивы, Пелагея Константиновна, — заметил Вяземский, когда прошли уже два квартала в полном молчании.

— А как же не думать? — ответила я со вздохом. — Мы с вами разворошили настоящее осиное гнездо. Тут мыслей на целую жизнь вперёд хватит.

— По мне, сравнение с осиным гнездом чрезмерно, — рассудил инспектор.

— Думаете? А как бы вы назвали?

— Пожалуй, больше подходит аллегория с неприятной занозой, которая то и дело мешается, а найти её трудно — так глубоко впилась под кожу.

Я отрицательно мотнула головой:

— Нет, Гавриил Модестович, от заноз люди обычно не гибнут. А вот осы могут зажалить до смерти, что, собственно, и случилось с моим батюшкой...

— Вы правы, — тихо ответил Вяземский. — Простите. Мне в самом деле искренне жаль. Я скорблю о вашей потере вместе с вами.

— Увы, скорбь никого не вернёт. Ни Константина Аристарховича, ни маленькую Дуняшу...

— И это огромная трагедия, — сказал князь. — Но, к сожалению, так уж устроена жизнь. В наших силах лишь стараться уменьшить количество боли. И мы это сделали. Вы это сделали, Пелагея Константиновна, — он остановился и посмотрел мне в глаза. — Всегда помните, что благодаря вам живы и здравствуют десятки детей, которых вы спасли.

— Я была не одна, — произнесла, потупив взгляд от смущения. — Вы тоже там были, как и другие люди, которые не щадили себя и сражались за жизнь, как могли. Но страшнее, чем та ночь, и даже чем тот день, когда погиб мой отец, я, пожалуй, всегда буду вспоминать тот вечер, когда мы были в доме Семёна. Ничего более трагического я ещё не видела. Он ведь совершил столько зла, чтобы сделать всего одно, самое важное для него добро. А вс оказалось напрасно...

— Из любви мы порой готовы творить самые непростительные вещи, — протянул Гавриил Модестович.

У меня тотчас вспыхнули щёки, а грудь сдавило. Мне казалось, я смогла подавить свой стыд за глупый порыв там, на мосту, когда поцеловала инспектора, не думая о последствия. Все последующие события будто бы вытеснили это чувство. Но — нет. Оно всё ещё крепко жило во мне, и сейчас вновь нахлынуло с новой силой.

Я отпустила руку Вяземского и зашагала дальше без его поддержки. В тот же момент взгляд упал на платок, к которому всё ещё была приколота дурацкая брошка. Захотелось немедленно сорвать её, выбросить. Почему я до сих пор этого не сделала?..

— Пелагея Константиновна, — Гавриил Модестович нагнал меня и пошёл вровень, — я понимаю, возможно, сейчас не лучшее время для подобных разговоров. И всё же мне хотелось бы, чтобы мы объяснились с вами...

— Лучше давайте поговорим о текущих делах, — перебила я, хотя понятия не имела, к чему клонит инспектор. Однако интуиция уже включила внутреннюю сирену, извещающую об опасности. — Что станется со станцией, ежели в скорости выяснится, что Толбузин занимался незаконными делами?

Вяземский как будто бы помрачнел:

— Полагаю, — сказал он, немного подумав, — его деятельность непременно вскроется. И своего поста он, конечно, лишится.

— А станция снова лишится начальника, — продолжила я логическую цепочку. — Где гарант, что следующий начальник не окажется ещё хуже?

— Могу вам дать такой гарант, — без промедления заявил Гавриил Модестович.

— В самом деле? — удивилась я.

— Да, — испектор спокойно кивнул. — Покуда ситуация не прояснится окончательно, данный пост займу я. На сей счёт я заранее получил инструкции.

— Правда?.. — я буквально просияла при этой новости и сама не отследила, как лицо моё озарила улыбка.

— Чистая правда, — вновь совершенно спокойно подтвердил Гавриил Модестович.

Безумная и абсолютно иррациональная надежда всколыхнулась во мне: Вяземский останется здесь, в Туле! Он станет новым начальником станции! Значит, мы сможем и дальше работать вместе! И...

— Однако я не смогу долго задержаться на этом посту, — моментально сбросил меня с небес на землю инспектор. — Моего возвращения жду в Петербурге.

Он покосился на меня. Я невольно сбавила шаг. В висках грохотал пульс, а дыхание застряло поперёк горла.

А чего я ждала? Я всегда знала, что так будет. Этого никто и не скрывал. Это было совершенно очевидно.

— Мне придётся уехать, — зачем-то ещё раз подчеркнул Гавриил Модестович. Отчего мне захотелось выкрикнуть ему в лицо: «Замолчи!», но кое-как сдержалась. Он сделал паузу, а затем сказал: — Если только...

Мы вдруг остановились. Ладонь Вяземского еле заметно коснулась моих пальцев. Я стояла в оцепенении и не могла ни шевелиться, ни дышать.

— Если только... — повторил он снова. — Если бы только вы, Пелагея Константиновна, согласились бы поехать со мной...

Глава 56.

— Ч..что?.. — еле смогла произнести я в ответ, поражённая до глубины души.

Это какой-то сон? Или розыгрыш? Или странные игры ума?

Или скорее — игры мужчин, о которых мне слишком хорошо было известно, как жестоки они порой бывают...

— Вы предлагаете мне... ехать с вами? — повторила, сдерживаясь изо всех сил.

— Именно так, Пелагея Константиновна, — ровным голосом подтвердил Вяземский. — Мне бы искренне этого желалось, ведь мы с вами... в каком-то смысле... нашли много общего.

— Общего? — снова уточнила, и первая искра ярости затлела в душе, грозя привести к пожару.

— Мы вместе раскрыли нечестивые помыслы и деяния многих людей, взявших на себя грех. Мы сумели предотвратить многие беды, спасти десятки невинных душ. Разве это не свидетельствует о том, что... — Гавриил Модестович запнулся.

— О чём же это свидетельствует? — строго вопросила я, а взгляд мой сделался жёстким и непримиримым.

— Полагаю, — после паузы продолжил свою мысль инспектор, — данные факты могут свидетельствовать о том, что у нас с вами схожие моральные принципы и устремления. А это немало. Более того — так случается нечасто и не со всеми...

— Да бросьте, Гавриил Модестович, — перебила я, — всякий достойный человек руководствуется теми же принципами и стремится к тем же добродетелям. Нет ничего особенного в том, в чём мы с вами согласовались.

— Для меня есть особенность, — возразил инспектор. — И уверяю вас, далеко не каждая женщина способна на то, что вынесли и преодолели вы.