Возвращение - Катишонок Елена - Страница 10

«Ты меня не узнае́шь», — говорила по телефону сестра. Чушь; он всегда узнаёт человека. Правда, Лилин голос в нём не откликнулся, ведь её не помнил. Объясняла про какого-то дядю Митю, но никакого дяди Мити, хоть убей, Алик не знал тоже. Память никуда, но вдруг услышал «твоя сестра», и сердце вдруг стало лупить в горле. Ника! Ника приезжала из Америки, встречалась с этой непонятной Лилей, а он ничего не знал! И приезжала не раз, а сейчас она приедет увидеться с ним. Алику хотелось остаться одному, пусть все уйдут, оставят его думать о сестре, вспоминать её; хотя — почему «вспоминать», ведь вспоминают о забытых, а он всегда помнил о ней.

Снова и снова перебирал он интонации, фразы, голоса того дня, хотя дворничиха с

Лилей пробыли минут пятнадцать от силы. Вспоминал, воссоздавая короткий разговор — вдруг он что-то пропустил? Зеп примолк, откупорил пиво, протянул ему банку. В детстве они с сестрой любили сгущённый кофе, он продавался в жестяных банках. Ника заливала тягучую бежевую массу кипятком, и они пировали, макая сухарики в кружку. Главное — не пропустить момент, когда сухарь набухал и, не выдержав собственной тяжести, падал на дно. «Самое вкусное, балда», — Ника ложкой вылавливала вялый растолстевший сухарь и засовывала в рот.

— Так у тебя сестра?.. — Зеп громко рыгнул. Хоть бы он ушёл. Если бы дворничиха поменьше тарахтела, он бы расспросил Лилю. Наконец он остался один, и теперь никто не мешал прокрутить весь разговор с самого начала.

«Как вы меня нашли?»

«Да просто помню, что вы с мамой тут жили в этом доме».

«Дом-то большой…»

«Я прогулялась вокруг и вижу — книжки на подоконнике. Тётя Лида много читала».

Повторила, как зашла к дворничихе, но тут встряла эта баба: «Мать, говорю, давно умерши, но сын живой, уж несколько лет как умерши, да вы подымитесь к ему, какой же год это был, дай бог памяти… Только, говорю, Олег он, а не Алик; ну да, мать его лет пять как умерши».

Дура!.. Семь, а не пять лет. Семь лет прошло. Тогда-то он и понял: сестры нет в живых, иначе бы приехала — хоть из Америки, хоть из Мадагаскара.

Даже пива не хотелось. Электрический чайник стоял рядом с плитой, которой Алик не пользовался. Нажал кнопку, и чайник завёл негромкий гул, нагреваясь. Привычную цепочку простых движений: выдернуть из коробки пакетик, опустить в кружку, залить кипятком — проделал машинально, привычно. Лучше бы кофе, дочка недавно принесла банку растворимого, но в буфете не нашёл. Мать сказала бы: растёпа. Сама растворимый не признавала, как не признавала молока или сливок, заваривая чёрный, густой и крепкий. Отмахивалась от предупреждений, что вредно для сердца, пределом безопасности считая фильтр на сигарете. Она с юности курила папиросы, когда сигарет с фильтром в помине не было, в детстве он копил папиросные коробочки — из них хорошо было строить. Он составлял дом из кубиков, дом должен быть прочный, зато развёрнутые лёгкие коробочки выглядели замечательной крышей, на каждой вверх ногами было красиво написало: «Любительские». Папа насмешливо спрашивал «И кто в твоём любительском доме живёт?» В домике жили Мальвина и пупсик, а Заяц не помещался. «Пупсики, зайцы… — папа махнул рукой, — слабак. Я в твоём возрасте по заборам лазил, из рогатки стрелял, а ты с куклами возишься».

Мальвину сестре подарила тётя Лена: «Немецкая!». Кукла была ростом с Никину ладонь, в пышном платье и крохотных туфельках. Она чуть улыбалась, а волосы были светлые, блестящие. Ника разрешила построить для куклы дом, а волосы сама выкрасила чернилами; получилось лучше, чем в книжке. За неимением собаки в Артемоны определили Зайца, а что не влезал в домик, так это даже хорошо — пусть охраняет снаружи. Чтобы Мальвине не было скучно в домике одной, сестра отдала своего старого голенького пупсика с прижатыми к груди кулачками. Пупсик мёрзнул, а потому лежал в спичечном коробке на комке ваты.

Вряд ли Ника после стольких лет помнит Мальвину. Как-то — ему было лет пятнадцать — они встретились, и Ника неожиданно спросила:

— Зайца помнишь?

— Какого зайца? — насторожился он. — А, твою старую игрушку?

…Помнил, отлично помнил, но не хотел показаться слабаком. Отец был бы доволен, если б узнал. А получилось, что сестре соврал и

Зайца предал. Слабак и есть. Она больше не спрашивала.

Домик с картонной крышей укромно стоял под кроватью, но Зайца Алик укладывал к себе под одеяло: ночью никакой Карабас-Барабас не придёт, а Зайцу на полу холодно.

…Стояла зима, но мама взяла отпуск. Алик и Ника учились в разных школах, утром уходили. Вернувшись, он удивлялся: мама по-прежнему на диване под пледом. Она перестала жарить картошку, которую Алик так любил. Вместо этого делала ему бутерброд и снова ложилась. Лениво тянулась зима. Приходила тётя Поля, готовила; вкусно пахло супом. Она заставила маму пойти к врачу, который не только прописал таблетки, но даже пришёл её проведать. А потом ещё раз. Его таблетки помогли: мама днём больше не ложилась и даже сделала новую причёску. Отпуск у неё кончился, а третья четверть в школе и не думала кончаться. Доктор теперь часто проведывал маму и разрешил Алику называть его дядей Витей. Он не был похож ни на одного знакомого доктора. Большие очки чудом не сползали на маленький, как фига, нос, — наверное, толстые щёки поддерживали; когда дядя Витя говорил, во рту с одной стороны посверкивал золотой зуб. Алику разрешили по вечерам уходить с Вовкой кататься с горки, «только сначала сделай уроки». Как-то, вернувшись, он столкнулся с дядей Витей — тот выходил из ванной, вытирая толстое лицо папиным полотенцем. Алика пронзило: противный. Мама ничего не заметила.

Противный, противный.

Он рассказал Нике про полотенце. «Алька Алька маленький, — ответила сестра, — подумаешь, полотенце. Спи, не думай об этом. Он уже ушёл».

Дядя Витя уходил каждый вечер.

Алик всё рассказал Зайцу. Вот папа вернётся и прогонит его, вместе с очками и золотым зубом. И вообще при дяде Вите не хотелось играть с домиком, и тот оставался под кроватью. Потом и домик как-то забылся, потому что Ника ушла жить к тётке.

…Чай давно перестоялся, остыл, и пить его расхотелось. Он сидел, обхватив пальцами чуть тёплую кружку, и старался понять, почему игрушечные домики прочнее настоящих. Он решал эту задачу не первый десяток лет.

7

Ровный гул самолёта убаюкивал. Кое-где в полумраке салона светились маленькие лампочки. Стюардессы бесшумно проходили, гасили их над спящими. Люди спали по-разному одни свернулись креветками в тесном кресле, другие безвольно раскинули вялые, как у марионеток, конечности. Сосед спал, как спят дети: самозабвенно, тихо; в кармане рубашки — сложенные очки, рука свесилась с подлокотника.

«Мы с тобой наговоримся, ты ведь никуда не спешишь? — его голос в трубке захлёбывался от возбуждения. — Нам есть что вспомнить». Она кивала, словно брат мог её видеть. И только потом, перебирая фотографии, поняла: воспоминания-то разные. Девять лет отделяют их друг от друга, не говоря о последних десятках лет; общее детство не означает общей памяти о нём. Есть совпадения, конечно, но в то время как Алик пошёл в первый класс, она оканчивала школу. Университет и аспирантура пришлись на время его подросткового возраста. Что она могла знать о том Алике, поглощённая собой, своей любовью, диссертацией?

…удачно не доведённой до защиты, иначе так и осели бы все четыре экземпляра в университетском архиве, ни на йоту не обогатив науку.

Задолго до появления брата у Ники было своё, отдельное детство. Они жили вдвоём с мамой в небольшой комнате общей квартиры. У высокого окна в комната поворачивала в закуток, где помещались Никина кровать и маленький белый стульчик. Уходя на работу, мама отводила её к бабушке, где они вместе ждали, когда придёт с работы тётя Поля. Бабушка часто болела, мама собиралась отдать Нику в детский сад, но там была очередь. Ника представляла стоящих в очереди мам у закрытой калитки весёлого зелёного садика.