Возвращение - Катишонок Елена - Страница 11

Когда бабушка лежала в больнице, тётя Поля заходила к ним, приносила Нике новые книжки, и пока та рассматривала картинки, они с мамой разговаривали. Клочки непонятных взрослых фраз остались заусенцами в детской памяти.

«Я умываю руки».

«…ложное положение…»

«…у тебя своей жизни нет».

«Жди, когда рак на горе свистнет».

Ника на подоконнике вглядывалась в горку во дворе, с которой скатывались дети на санках, однако в зимних сумерках трудно было рассмотреть свистящего рака. Мама так и не вышла из комнаты, чтобы «умыть руки».

Дети запоминают непонятное.

В квартире жила соседка-пенсионерка, которая согласилась приглядывать за ней, пока мама на работе. Пригляд оказался необременительным для обеих — ускользнув от небдительной старушки, Ника возвращалась и, сидя на стульчике, возилась с игрушками или перекладывала книжки из одной стопки в другую. Мать уверяла, что читать она начала в три с половиной года. Старушка разогревала для неё суп или варила яйцо, по вечерам же начинался настоящий пир — мама жарила картошку. После невнятного самолётного обеда в прозрачном гробике можно только сглотнуть слюну — жареную картошку Ника любила до сих пор, и до чего же приятно дать пинка гастриту! Картошку ели прямо со сковородки, поддевая нежные поджаристые жёлтые ломтики.

Другая соседка была тощая визгливая тётка в пёстром платье, которую за глаза называли Машкой. У Машки был толстый тихий муж и дочка лет пяти. Мама как-то предложила: «Наши девочки могли бы играть вместе», на что Машка с негодованием швырнула спички и хлопнула дверью кухни. Соседка рано приходила с работы, громко стучала посудой, но сквозь шум пробивались её взвизги и застревали в Никиной голове — слова нелепые, непонятные, злые. «Ишь, задрыга культурная… — кастрюльная крышка с дребезгом прихлопывала кусок фразы, — без прописки шьётся…». Машкин муж приводил из садика дочку. Толстая девочка с плотно сжатыми губами молча и пристально смотрела на Нику. Машка называла её Людкой и «а ну, марш!» Когда Ника шла по коридору, Машкина дверь приоткрывалась, и Людка выглядывала в щель. «А у тебя папы нет», — однажды с торжеством сказала она и скрылась.

«Глупая девочка, — нахмурилась мама, — видимо, её в капусте нашли. Так не бывает, чтобы папы не было. У нас с Полей тоже был папа, он на войне погиб. А твой папа скоро приедет, и мы будем жить вместе».

Портрет убитого на войне дедушки висел в квартире у бабушки. На фотографии дедушка был живой, не убитый. Иногда бабушка доставала старую картонную коробку и читала дедушкины письма — негромко, вполголоса; Ника слушала.

Письма сохранились, и позднее Полина отдала их почему-то не сестре, а Веронике:

«Береги». Перед поездкой Ника тщательно отсканировала ветхие желтоватые листки для Алика: пусть у него тоже хранятся, дочке передаст.

…Мамины слова успокоили: Людка наврала. Папа жил в другом месте, но мама носила в сумке его фотографию, говорила с ним по телефону, а через какое-то время — какое? — возник и он сам, очень похожий на свою фотокарточку. Первое впечатление — мокрый плащ и шляпа, папа снял их и стряхнул капли дождя на пол. Из-под снятой шляпы показались крупные уши. Лицо в тот вечер не запомнилось, а потом внешность стала привычной: высокий, с усами, волосы коричневые. Папа получше, чем у Людки. Потому что Людкин обычно сразу шёл на кухню и начинал молча хлебать суп, а папа наклонился и поцеловал маму. Ника думала, что он и её поцелует, и на всякий случай вытерла рот, однако целоваться не пришлось. Он не стал удивляться, как другие: «Какая ты большая выросла!», а просто сел к столу. «Жареная картошка… Колбаски там или чего-то ещё нет? А впрочем, это ерунда по сравнению с мировой революцией».

Папа стал появляться часто. Звали его Михайлец. Потом обнаружилось, что Михайлец — это фамилия, а звали папу Сергеем. Он иногда приносил Нике шоколадку или пачку печенья; как-то раз вытащил из кармана блестящую машинку, которой в парикмахерской стригут волосы. На подоконнике поселились одеколон, толстая короткая кисточка со смешным названием помазок и бритва («не вздумай трогать, она острая!»). Бритва складывалась, и пока блестящее лезвие сидело внутри, выглядела безобидно. Перед бритьём папа свистел и «правил бритву» — водил ею взад-вперёд по особому ремню, чтобы сделать острей. Мой меч — твою голову с плеч, говорилось в сказке про богатыря; Ника опасливо отодвигалась. Папа вёл бритвой по мыльному сугробу на щеке, расчищая ровную дорогу. Ника ждала, когда бритва доберётся до усов, не дождалась и решила гордиться папиными усами — у Людкиного никаких усов не было.

В их комнате появились тяжёлая чёрная гиря и две гантелины, которыми он махал по утрам; получалось очень ловко. Папа проводил с ними несколько дней, потом куда-то пропадал вместе с помазком и бритвой — тусклая гиря сидела в углу. Мама повторяла: «Ничего, скоро переедем из этой дыры». Тётя Поля взволнованно спрашивала: «Ну почему наездами, Лидусь, почему сразу не взять и?..», мама кивала на Нику и снова твердила про «дыру», которая ей «обрыдла до чёртиков». Между тем подошла очередь в садик, и теперь они с мамой утром уходили вместе, поэтому Ника не запомнила, когда же именно папа прочно внедрился в их жизнь.

Может быть, это точка отсчёта для неё с Аликом, они ведь ходили в один детский сад, с одними и теми же воспитательницами? Разве что точка — линии-то не совпадают. Алик очень тосковал по своей няньке, но довольно быстро привык и к новой рутине; для Ники садик обернулся нескончаемой тоской по привычной жизни в одиночестве, по маме, книжкам и по всему тому, что сама мама называла «дырой». Каждое утро теперь начиналось обволакивающим душным запахом каши, от которого она пряталась в мамино пальто; её стыдили, оттаскивали, дети дразнили. То, что началось на пороге, продолжалось в столовой: каша лежала на тарелке тусклым остывающим блином, и сколько Ника ни размазывала сероватую массу, её не становилось меньше. «Будешь сидеть, пока не съешь всю порцию!» Столовая пустела, в тарелке громоздились холмы и канавы. Спасала Нику нянечка в халате с пятнами на переднике: она с досадой хватала её тарелку и вываливала содержимое в ведро. «С осени закормлена», — сердилась она.

Вечерами Ника плакала, чтобы мама забрала её из садика. Как-то мама сказала:

— Забрать исключается, но я поговорю с заведующей, чтобы работать в садике воспитательницей.

— Когда? — просияла Ника.

— Да прямо сегодня. Ты пойдёшь в раздевалку, а я к заведующей.

Дыша сквозь варежку — до чего же противно пахло! — Ника помчалась в гардероб и торопливо разделась. И завтрак пересидела как на иголках — вертела головой, когда же появится мама в белом халате воспитательницы. Только бы заведующая не сказала папино слово: «исключается», только бы маму взяли…

Маму в белом халате Ника не дождалась — она пришла вечером, как обычно.

— Мам, — Ника нетерпеливо дёргала её руку, — что она сказала?

— Кто?

— Ирина Матвеевна.

— Какая Ирина Матвеевна?..

Заведующая Ирина Матвеевна, толстая и приземистая, была похожа на жабу: обвисший подбородок, очки с толстыми стёклами, тяжёлая походка вперевалку. Почему-то было принято её бояться, хотя Жаба всем улыбалась. Ника стала улыбаться в ответ — ведь мама будет здесь работать! И каждое утро мама уходила в коридорчик, ведущий к Жабиному кабинету, договариваться.

Каждое утро.

В конце дня она объясняла: ходила, но не застала Ирину Матвеевну. В другой раз застала, но та спешила на совещание. Приходил новый день, дверь заведующей оказывалась заперта, мама попробует завтра… Перед завтраком Ника вышагивала взад и вперёд по коротенькому коридорчику под Жабиной дверью. Внутри горел свет — значит, они с мамой разговаривают!..

Каждое утро Ника провожала маму к коридорчику, та решительно направлялась к кабинету. Ника ждала, а потом, не выдержав, тоже шла на привычное место. Свет внутри горел — верхняя часть двери была сделана из толстого стекла с прыщиками; Ника садилась на корточки и ждала.