Возвращение - Катишонок Елена - Страница 83

…Нике было лет шесть или семь, мама взяла её в гости. Там было шумно, дети играли — прятали игрушку, которую надо было найти. Водить выпало ей; но разве можно лезть в чужой шкаф? Она растерянно сунулась в угол. «Ищи, ищи!» — кричали ребята и дружно помогали: «Теплее… Холодно… Холодина, как на Северном полюсе!»

Так она всегда смотрела на дальний ряд могил: холодно, никого не найдёшь. А начиная с прадеда «теплело», хоть она представляла его только по бабушкиным рассказам и фотографиям. Бабушка — «тепло»; Полина — «горячо».

Последняя могила. Волгина. Мать. Тепло? Холодно?

Больно.

Пора в гостиницу; Ника встала. Скорбное место.

— Ladies and gentlemen…

В иллюминаторе накренился и стал приближаться зелёный фон, по мере снижения самолёта обретая объёмность; вспухал рельеф и расчерчивался полосками шоссе. Welcome to Finland.

38

— С чем тебе бутерброд? И не кури, тут нечем дышать!

Аппетитные запахи дразнили обоняние, Лера на кухне шуршала пакетами. Многообещающе шелестела тонкая промасленная бумага, и каждый разворот выпускал на волю дивный аромат его любимого сыра, чего-то копчёного и ни с чем не сравнимый густой, обволакивающий запах кофейных зёрен.

— Где-то была кофемолка… Папа, давай я тебе кофейную машину куплю, как у нас?

— Какую кофейную машину?

— Это очень удобно: заправляешь капсулы получаешь кофе. А то геморройно молоть зёрна, ждать…

Слышал он про такие штуки. Прямо автомат Калашникова, только успевай заряжать. А что делать, если «патроны» кончатся или машина сломается?

— Да на фиг, я уже к растворимому привык.

— Чёрт, ни одного чистого ножа. Посиди в комнате, пока я помою посуду.

С бутербродом в одной руке, второй Алик удачно схватился за подоконник и наконец сел. Мой диван — моя крепость. Утром он проснулся в тревоге, но сон улетел и забылся, оставив смутную, непонятную тяжесть. Из кухни неясно доносилось дочкино ворчание, заглушаемое плеском воды.

Полжизни за глоток, угрюмо думал он, жуя бутерброд. Осторожно откусил свисавший ломтик ветчины. Какие «полжизни», сколько суждено ему просидеть на этом диване?

— Не, ну реально жесть с этими самолётами.

В раковину журча просочилась струя воды, стало слышнее.

— Ты звонила в аэропорт?

— Я смотрю в Сети.

Тятя, тятя, наши сети. Ваши сети — наши дети. Про заныканную за Грибоедовым бутылку Лера не знает. Он откроет и примет, когда она уедет; а зажуёт кофейными зёрнами.

— Папа… хочешь, вместе поедем?

…

— Боюсь только, давка там, а от парковки пилить далеко. Лучше жди тут. И побрейся!

Алик провёл рукой по колкому подбородку.

— Клубнику привезла — кажется, импортная. Пахнет аптекой. Твоя сестра клубнику любит?

Из всего запретного больше всего Алик любил клубнику, которая сразу яростно отпечатывалась на его лице сыпью. Сердобольная Маня нет-нет да и совала ему в рот шершавую ягоду. Раз в неделю разрешали съесть яйцо, и до чего ж обидно было, когда скорлупа прорезал́ а белок и вязкая жёлтая капля ползла по пальцам. Диатез, проклятие детства. Организм с необъяснимым упрямством отторгал самое вкусное: шоколад, мандарины, клубнику… Мандарины были редки — сказочные птенцы жар-птицы, ёлочное счастье в пакете из слюды; но клубника, в изобилии созревавшая под неусыпным оком дачной хозяйки, над которой она нависала толстым корпусом, подняв круглый, похожий на перевёрнутый кувшин, зад, — эта клубника для маленького Алика была недосягаема. Не из-за хозяйки — та нередко протягивала щербатое блюдце с вымытыми ягодами, но подстерегал диатез. Алик представлял диатез в виде грызущего зверька — сыпь от съеденной ягоды зудела, вспухала волдырями, которые к утру твердели. Нянька смазывала болячки зелёнкой, Ника рисовала зелёнкой рожицы на его собственной. Сосед, тринадцатилетний мальчик из Москвы, дразнил его «курочкой Рябой», хотя у самого всё лицо было в прыщах. Никто не любил московского воображалу, кличку не подхватили.

…но как часто возникало во сне блюдце со щербинкой, на котором яркие клубничины в капельках воды пахли влажной землёй. От них шла нежная прохлада.

До леса злобный диатез не дотягивался. Здесь Алик объедался черникой (она пахла мхом), объедался до фиолетовых ладошек, которые Маня отмывала долго и старательно. Земляника, смиренная родственница царственных хозяйкиных ягод, тоже не будила диатез. А потом таинственная детская хворь отстала от него, чтобы вернуться позднее под названием аллергии, которая сберегла его от Жоркиной судьбы, но не от собственной.

…Надо же, куда увела купленная клубника Лера говорила по телефону, звякали тарелки, часто чмокала дверца холодильника, а шестидесятидвухлетний старик водил электробритвой по лицу, обратив его, по многолетней привычке, к зеркалу. Много бы дал он, чтоб увидеть не вялую колючую щёку, нет, а шестилетнего мальчугана с перемазанным черникой ртом, но где там: зеркало висело высоко и в лучшем случае показало бы тёмную макушку с торчащим вихорком.

— Мы с тобой придём с утра самыми первыми и соберём ягоды, — шептала в темноте сестра.

— Маню возьмём?

— Мане тяжело ходить по лесу. Мы лучше ей черники принесём.

Алику ни разу не удавалось наполнить ягодами кружку, Ника подсыпал́ а в неё несколько горстей, и он, сопя от ответственности, нёс по лестнице няньке свой трофей. Однажды упал, споткнувшись, на верхней ступеньке и больно расшиб губу, но намного больнее было сквозь слёзы видеть, как разбегавшиеся матовые ягоды неслышно скатывались по ступенькам вниз-вниз-вниз, а кружка лежала на боку.

Преимущество детства: когда не осталось никого из свидетелей, оно всё равно всегда с тобой, и в нём можно спрятаться, как в нахлобученном на лоб капюшоне.

Сестра — единственный свидетель его детства. Только зачем ему свидетели?

Говорят, с возрастом голос не меняется, но вряд ли он узнал бы Никин голос, не скажи ему Лиля, кому звонила. Нет, не узнал бы.

Войдёт. Ахнет и кинется обнимать. Он почувствует её взгляд (всегда чувствует, когда на него смотрят), а потом сядут за стол, она будет задавать вопросы. Когда выпьют, напряжение спадёт. За встречу, за приезд. И Лера поможет: угощайтесь, то-сё. Какие-то вопросы повиснут и забудутся, на другие он ответит. Главное — всегда переводить стрелку на прошлое. Сестра спросит о матери. Что ей рассказать — об инфаркте, который случайно обнаружили год спустя?

«Раньше инфаркт называли разрывом сердца, — мать усмехнулась. — Вот и хожу с разорвавшимся». Выстаивала — на каблуках! — долгие часы в бутике с дорогой косметикой. Ей уже было за шестьдесят, а кожа прекрасная, и даже самые капризные дамы клевали, ведь пожилая продавщица вызывала гораздо больше доверия, чем девушки с одинаковыми надменными личиками-бутонами. Лидия с обаятельной улыбкой протягивала крохотную, с ноготь, скляночку: «Попробуйте!» Дарила надежду. Скептически настроенные невольно прислушивались, а некоторые проникались верой в могущество кремов.

Что сестра знает в своей Америке про здешние девяностые? — Ни черта. Многие пенсионеры возвращались на работу, если было куда вернуться. Привычные КБ исчезли вместе с советской властью (для Леры слово «КБ» так же непонятно, как «промокашка»). На пустырях и между домами стремительно возводились офисы — многоэтажные, нарядные, сияющие, и секретарши в них были под стать зданиям: такие же новенькие и модные, словно штампованные детали интерьера, произведённые вместе с офисами.

Подвернувшийся бутик избавил мать от унижения конкурировать с офисными красотками.

Пенсии на жизнь едва хватало, лишних денег не было, да что лишних — экономила на самом насущном. И в бутик заглянула в надежде на шальную скидку: вдруг шампунь?.. О большем и не мечтала — подняли цены на коммунальные услуги. На прежней квартире платить было бы не так обидно, но квартира канула в карман Влада. Стал ли плешивый барыга от этого счастливей?

…В магазине случился праздник: жвачные сыновья поступили в институт. Валюха ходила именинницей. Она поделилась радостью с Аликом: «Ученье не хворь, не помрут, а корочки пить-есть не просят». Она попробовала всплакнуть: «Это Жорику спасибо, сидел с ними над уроками. Потому и школу кончили», — но слёзы не состоялись. Валентина продолжала: «Что я, зря горбачусь? Одеты-обуты, слава богу; вон какие бугаи вымахали! Хватит и на институт». От распиравшей материнской гордости она расщедрилась на премию всем грузчикам. Обмыть решили по-людски, в ресторане «Арарат» — точнее, в одноимённой примыкавшей к нему закусочной, где вместо белейших скатертей и хрусталя на столах лежала клеёнка, на которую ставили привычные толстые стаканы и тарелки. Здесь можно было полноценно выпить и закусить сидя, без спешки не то что в рюмочных. Собирались втроём, однако Серёга в последний момент сцепился с Димычем, и компания распалась. Алик отправился домой, однако ноги сами собой привели к «Арарату», как в книжке про чувака, который шёл на Красную площадь, но каждый раз оказывался на Курском вокзале.