Возвращение - Катишонок Елена - Страница 84

На асфальте сверкали лужи — следы рухнувшего с неба ливня. Алик обогнул очередную (в ней колыхался рыжий кирпичный дом), и в эту секунду подкативший автомобиль обдал его как из ведра.

— Ба, ка-акие люди! — Сеня Дух, выйдя из машины, развёл руками. — Да ладно: вода не г<… >но, не воняет. Идём, я угощаю. Заодно просохнешь.

За столиком Сеня посетовал, что Лёнчик сидит дома со сломанной рукой, «он бы чисто подрулил». Подошедший официант покивал на лаконичный Сенин заказ, торопливо поклевал ручкой блокнот и пропал. Уже другой, помоложе появился внезапно, словно ждал за тяжёлой занавеской, и поставил бутылку коньяка — не «Арарат», а круглобёдрую, как «Плиска», название похоже «Круиз…», а дальше не было видно.

— Желаете фен? — Официант, глянув на Алика, спросил у Духа.

— Не понял. Мы что, в парикмахерской? — удивился тот.

Официант принёс ворох крахмальных салфеток. Алик покосился, но применить не решился. Коньяк оказался получше армянского.

Сеня наколол на вилку лепесток бастурмы густого свекольного цвета.

— М-м-м… Сказка. Ешь, не бои́сь, для шашлыка места хватит. Они готовят куда лучше, чем в «Кавказе», — Сеня презрительно кивнул в сторону, — хотя твой партнёр больше любил «Кавказ». Они всё пережаривают до углей.

Алик пожал плечами.

— Знаю. Каждый вечер туда заходит.

— Заходил. Ну, будем здоровы! — с опозданием оповестил Дух.

— Они что, закрылись?

Алик выпил. Хорош «Круиз», мягко идёт. Он с детства помнил ресторан «Кавказ», потому что рядом находился цирк, и каждый поход для него был праздником, а для сестры «скукой смертной». Это не поддавалось осознанию.

Дух удивлённо поднял брови.

— Тошниловка на месте, только что мимо проезжал. Это кореш твой закрылся.

— Как?!

— Я слышал, Костя-цыган предложил разрулить по понятиям, а Влад начал бодаться за бабки. Цыгане ребята гордые, вспыльчивые. Вот и грохнули его «мерина». С ним внутри.

Он ухватил ломтик лимона, высосал и отбросил бесцветное колёсико.

— Ты что, не знал?

Алик помотал головой. Перед глазами пылала горящая машина, Влад… наверное, всё случилось быстро, он же сказал «грохнули». Вместе с долларами за квартиру, проданную матерью. Грины не принесли Владу счастья.

— Сам виноват: не жадничай. Всех тёлок не пере<…>шь, все бабки не загребёшь.

Он налил Алику рюмку с краями.

— Выпей. Шашлык стынет.

— Пап, я поехала. Через пару часов жди, не раньше, всюду пробки.

Скорей бы хлопнула дверь. Настало твоё время, Грибоедов.

Алик открыл нижнюю створку секции, нащупал высокий корешок и просунул ладонь за книги. Заждалась, голубушка.

…от первого же глотка стало легко, внутренний напряг отпустил, и время свистануло назад, как плёнка в кассете, вернув Алика в давний тот «Арарат», а напротив сидел Сеня, жуя сочный шашлык. И медовый цвет коньяка, и багрово-коричневая бастурма, и масляно поблёскивающая долма — всё помнилось отчётливо, ярко, как и та сверкающая лужа с колыхавшимся внутри домом.

Я здесь — или там, и почему судьба меня сталкивала с этим парнем? Из-за него я выучился играть на гитаре, благодаря ему остался жив — и Лёнчик меня не замочил, и цыгане не спалили в машине вместе с Владом. Может, ангел-хранитель таким и должен быть, с аппетитно жующим ртом и тёмными, чуть припухшими глазами под светло-русым ёжиком, с тяжёлой тускло-жёлтой цепью на запястье вместо былой фенечки?

Он не рассказал матери про Влада, решил — потом. И потом не рассказал, ибо всё, решительно всё вышибло — Марину срочно отправили в роддом. Сумка со сложенными вещами осталась дома. «Поедешь за нами — привези, не забудь», — напомнила радостно.

Ведо́мый нежным её голосом, он помчался в роддом. И не пил ничего, кроме кофе, да и хорошо, что не пил — остановил его строгий голос из окошка: «Вы куда, папаша?» Рано примчался. Сказали, что позвонят, и напомнили, что забирать жену надо не с пустыми руками: «Приданое для ребёнка принесите».

Дома принял, конечно.

…Бутылку прятать Алик не стал — как-никак, сестру ждал из Америки, не каждый день такое происходит. Он закурил. Ждал, но думал не о сестре, и если бы не Лерины хлопоты, полностью завязнул бы в катящемся к концу памятном июле, когда стоял и курил под окнами роддома, медля войти. Марину привезли прямо из поликлиники — снова резко подскочило давление, ребёнок лежал неправильно. Вид роддома успокоил. Он выглядел совсем не страшно — чистота без пронзительной вони хлорки, как было в советские времена, кровати хитрые, с рычагами. Медсестра пообещала звонить. Ещё не было карманных телефончиков, а если были, то не у него, да и стоили несусветных денег. Идите домой, папаша, сказала медсестра, и он ушёл с облегчением.

А дома рассматривал «приданое», смешные крохотные одёжки, перебирал их осторожно грубыми руками, будто листал книгу на давно забытом языке. Казалось, дочкино младенчество прошло бесследно, хотя держал ведь её на руках, совал в рот пустышку, купал — словом, проделывал всё положенное, но руки не помнили нежную тёплую кожу, как не запомнился первый лепет.

С дивана придушенно заверещал телефон. У Леры ключи, она звонить не станет, а сигарету гасить жалко. Всё равно не успеть.

…а тот звонок врезался прямо в сон. Алик схватил трубку, и голос, назвавший его по фамилии, велел приехать. Прежде чем он успел спросить о Марине, в трубке запикало. Тёмное окно; сколько времени? Дрожали руки, колени; рот заполнил резкий мятный холод зубной пасты. Троллейбуса не было, да и не могло быть в этакую рань, и если бы не мигнул зелёной лампочкой «жигулёнок», тащиться бы пёхом через мост.

…Снова звонит. Отложили самолёт?

Осторожно, чтобы не пнуть этот чёртов столик, он добрёл до дивана, но поздно — телефон умолк. А чтоб тебя… Саднило лицо, раздражённое бритьём, и это так же действовало на нервы, как пронзительный вкус зубной пасты в то рассветное утро.

В окошко высунулась пухлая рука в белом рукаве, протянула бумаги: «Врач сейчас освободится».

— Моя жена родила?..

— Подождите.

Тревога имела вкус пасты. Дико хотелось курить, а выйти было страшно: вот-вот из коридора появится врач, и можно будет узнать про Марину и мальчика. Хорошо, что «приданое» захватил — вдруг сегодня забирать?

— Волгин?

На шапочке врача болтались завязки. «Сюда, пожалуйста, — кивнул он и пропустил

Алика в дверь с матовыми стёклами. — Вы присядьте…»

39

Чем меньше времени оставалось до Города, тем бо́льшая растерянность охватывала Веронику. Ни звонков, ни сообщений от Алика. Что могло случиться? Заболел, потерял телефон? — он всегда был рассеян. И поправила себя: в детстве, потому что про «всегда» ты ничего не знаешь. Изнутри всё настойчивее пробивалась мысль — абсурдная, зряшная, но навязчивая до головной боли; мысль, которую не хотелось облекать в чёткую форму — тогда от неё не избавишься… Да и некогда: через два часа самолёт, последний на этом затянувшемся пути, — вполне достаточно, чтобы позавтракать и привести себя в порядок.

Она выбрала столик, уместила сумку на соседний стул и положила телефон экраном вверх, чтобы сразу поймать звонок. Шесть утра в Нью-Йорке, Валерка раньше всех встаёт. С

работы пришлёт короткую записку, как обычно.

Есть не хотелось. Опустошив бутылку минеральной воды, заказала неизбежный кофе и круассан — вдруг аппетит появится. У соседнего столика расположилась семья с двумя мальчиками лет шести или семи, все светловолосые до белизны. Пока женщина рылась в сумке, муж изучал меню. Наверное, собрались в отпуск.

Она вытащила папку, но не открыла. Как ни подбирай обстоятельства, какие извинения ни находи, пора трезво признать: Алик тебя не ждёт. Иного объяснения не находила. Мог бы написать: «до встречи». Или просто: «Не прилетай».

Ничего. Ни одного слова, ни единого ответа на её сообщения.

Снова проверила. Почти всё от детей. Аманда, бывшая коллега, переезжает во Флориду; приложен снимок побережья. Мейл от Инки: «Мысленно вместе». Приглашение от Джуди на день рождения. Больше ничего.