Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 23

— Выезд состоялся по моему приказу. Личному и недвусмысленному. Я знала о неготовности машины. Кулибин умолял остановиться, едва ли не под колеса ложился, кричал на меня, негодяй. Но я сломала его. Заставила его гнать.

Глядя на ее напряженную спину, я подозревал, что она спасает не нас. В этих словах не было ни грамма милосердия к «мастеровым». Признать манипуляцию, согласиться с тем, что какой-то ювелир и механик крутили Великой княжной как хотели — вот где скрывался несмываемый позор. Уж лучше быть виновницей катастрофы, но хозяйкой своей судьбы, чем остаться в истории глупой пешкой в чужой игре.

— Саламандра был далеко, — небрежно бросила она в мою сторону, даже не удостоив меня взглядом. — В Архангельском. Ни приказывать, ни подстрекать он не мог. Решение моё. Ошибка моя. Вина? — она задумалась, причем не картинно, а действительно размышляя. — Вина тоже моя.

Вот и приехали. Не ожидал я от нее. Ладно, взбрыкнуть, показывая свою независимость, но признать вину? Это точно та самая княжна? Или что-то изменилось?

Александр слушал молча. Зная бешеную гордость сестры и ее тщеславие, он понимал, что сейчас звучит правда. И для государя эта неудобная истина весила немало.

— Однако моя ошибка, — в голосе Екатерины зазвенел металл, — не делает ошибочной саму идею.

Перчатка в черной коже указала в пустоту, словно очерчивая контуры того самого оврага и разбитого механизма.

— Опасная игрушка? Бесовщина? Вы жаждете сжечь чертежи, прикрываясь рассуждениями о природе и Боге, чтобы поскорее забыть кошмар. Но вы слепы. Машина покалечила меня по иной причине. В ней скрыта дикая мощь, с которой мы попросту не совладали, переизбыток силы. Я чувствовала её, когда мы летели по тракту. Лошадь устает и хрипит, а здесь — ветер, закованный в медь. Мощь, которой нет равных.

Аракчеев невольно отшатнулся: даже сквозь вуаль ее взгляд жег напалмом.

— Если мы уничтожим её сейчас… Испугаемся крови… Значит, я пострадала зря. Мои шрамы, рука, гибель красоты — всё ради пустяка? Ради глупой забавы, закончившейся ничем? — Голос дрогнул от ярости. — Не допущу. Не позволю обесценить мою жертву. Я заплатила за это знание своим лицом. Самым дорогим, что у меня было. И я требую принять эту плату.

Снова поворот к Императору.

— Машина — не игрушка, брат. Это оружие будущего. Да, оно убивает неосторожных. Но разве мы отправляем пушки в переплавку, когда их разрывает на испытаниях? Разве запрещаем порох, обжигающий руки? Нет. Григорий правильные примеры привел.

Фактически она цитировала мой «Устав», мои технические аргументы, но в её устах инженерная логика превращалась в политический манифест.

— Силу нужно обуздать, а не убивать, — чеканила она каждое слово. — Нужны правила. Дисциплина. Ум, способный управлять этой мощью. Отказ из страха — трусость. И глупость.

Замолчав, она тяжело дышала. Стоять было мучительно, говорить — еще хуже, но слабости она не показала. Живой монумент собственной воле, оказавшейся крепче костей и металла.

Отказавшись от статуса жертвы, она одним махом выбила почву из-под ног обвинения. Ибо если сама пострадавшая заявляет, что это было испытание предельной мощи, судить некого.

Слова Екатерины, пропитанные яростным достоинством, выкачали из зала воздух. Это был вызов самой Семье, укладу и времени.

Медленно поднявшись с кресла, Мария Федоровна являла собой картину материнского краха: бесстрастное лицо пошло некрасивыми пятнами гнева. Для нее выступление дочери стало безумием, предательством крови и чудовищным моральным извращением.

— Катишь… — Голос дрожал от сдерживаемых рыданий, эхом отражаясь от стен. — Опомнись! Ты защищаешь убийцу своей красоты? Выгораживаешь человека, превратившего тебя в… это?

Нависнув над столом и словно пытаясь физически дотянуться до дочери, вернуть ее в привычную роль послушного ребенка, Императрица перешла в наступление:

— Боль затуманила твой разум, дитя мое! Ты бредишь от страха и мук! Посмотри на себя — едва стоишь! Тебе нужно лежать в молитве, проклиная этот день, а не рассуждать о «силе» и «будущем»!

Она пыталась накрыть бунт своим авторитетом, приказать замолчать, спрятать скандал. Но вуаль только слегка колыхнулась от поворота головы.

— Боль не туманит, матушка, — безэмоционально хмыкнула она. — Она прочищает. Выжигает глупость и иллюзии. Я вижу все предельно ясно.

Отпустив руку фрейлины, она выпрямилась во весь рост. Несмотря ни на что, в этот миг Великая княжна возвышалась над залом, над матерью, даже над братом.

— Больше нет той девочки из Гатчины, которую вы заставляли вышивать в ожидании жениха. Я — женщина, принявшая решение и заплатившая за это решение. И я не позволю никому отнять у меня право на эту плату. Не позволю превратить меня в несчастную жертву, требующую жалости.

Публичный разрыв пуповины. Выйдя из-под материнской власти на глазах всей Империи, она заявила свою волю. Мария Федоровна открыла рот: той Катишь больше нет. Вместо нее — кто-то чужой.

Почувствовав, как почва уходит из-под ног, а сценарий летит в тартарары, Аракчеев пошел ва-банк. Резко вскочив, граф сорвался на крик:

— Ваше Высочество! Вы говорите о силе, но это сила дьявола! Взгляните на плоды ее — кровь и страдания! Разве можно строить будущее на костях? Этот завод — гнездо ереси! Сжечь его, дабы очистить землю от скверны!

Екатерина повернулась к нему медленно.

— Граф. — будто выплюнула она. — Вы говорите о дьяволе, потому что боитесь того, чего не в силах постичь. Вы привыкли к штыкам и дыханию по команде. А эта машина нарушает строй. Она быстрее ваших приказов. И это пугает вас.

Усмешка под вуалью слышалась всем.

— Ваше время уходит, граф. Хотите жечь завод? Жгите. Но тогда и меня вместе с ним. Ибо это — мое детище. Я буду стоять за него до конца.

Аракчеев поперхнулся. Спорить с министром или царем он умел. Но спорить с женщиной, объявившей себя живым символом прогресса и готовой умереть за идею? Аргументы о «природе» рассыпались перед ее фанатичной верой в «адскую машину». Он тяжело уселся на стул, буркнув что-то невразумительное.

Теперь ход был за Императором.

Александр сидел, опустив голову. Пойти против сестры — значит публично унизить ее, признать недееспособной и потерять навсегда. Согласиться — значит объявить войну матери и консерваторам. Зато сохранить лицо Екатерины и получить то, чего он сам втайне желал. Зародыш на армию нового типа. Сильную Россию.

Подняв глаза, он устало посмотрел на сестру. Она загнала его в угол своей жертвенностью и отступать не собиралась.

— Чего ты хочешь, Катишь? — тихо спросил он. — Чего требуешь?

— Решения. Государственного.

Перчатка указала на меня.

— Мастера Саламандру — освободить. Немедленно. Снять все обвинения. Он не виноват в моей ошибке. — Палец сместился в сторону. — Механика Кулибина — лечить лучшими врачами, обеспечить покой и уход. Он герой, пытавшийся меня спасти.

Кажется ей все хуже. Она говорит на последних силах, ее чуть покачивает.

— Завод в Твери — достроить. Я хочу, чтобы эти машины ездили. Чтобы моя кровь стала не бессмысленной. Такова моя воля.

Ультиматум. Или нет?

Медленно поднявшись, Александр скользнул взглядом по каменному лицу отвернувшейся матери, по кусающему губы Аракчееву, по мне. И снова — на сестру.

— Ты просишь многого, сестра. Но ты заплатила еще больше.

Он выпрямился.

— Да будет так. Вину с мастера Саламандры и механика Кулибина снять. Завод в Твери взять под государственную опеку и продолжить строительство.

Зал выдохнул единым порывом облегчения и разочарования. Сперанский украдкой перекрестился, Ермолов кивнул, а бледный Борис Юсупов наконец разжал кулаки.

Спасен. Вытащен из петли волей женщины, которую сам же и искалечил.

Екатерина не бросилась с благодарностями к брату. Даже не кивнула. С трудом развернувшись, она встала напротив меня.

Сквозь черную ткань не было видно глаз, но взгляд ощущался физически — промораживающий внутренности.