Ювелиръ. 1810. Отряд (СИ) - Гросов Виктор - Страница 24

— Вы свободны, мастер, — тон изменился. — Суд Империи вас оправдал.

Шаг ко мне.

— Идете со мной.

Это звучало как новый арест. Публичное прощение она отделила от персонального приговора. Александр не возразил: он прекрасно понимал, что между нами осталось нечто, не подлежащее огласке.

Бесконечные коридоры генерал-губернаторского дома тянулись, словно лабиринт Минотавра. Процессия напоминала похороны надежды: впереди, опираясь на локоть бледной фрейлины и не сбавляя темпа, хромала Екатерина Павловна; следом, с выражением скорбной решимости, семенил доктор Беверлей с саквояжем. Я замыкал шествие.

Лакеи и придворные вжимались в стены, не смея поднимать глаза.

Этот путь напрягал меня больше каторги. Формальная свобода, дарованная в зале суда, ничего не стоила здесь.

Два гвардейца беззвучно распахнули высокие створки в левом крыле.

Стоило переступить порог, как легкие обожгло тяжелым, сладковатым духом — смесью лаванды и камфары. В плотно зашторенном полумраке угадывались силуэты мебели. Однако настоящий мороз по коже продирал от другого: зеркала. Огромное псише, трюмо, даже крохотное стекло на столике — всё скрывала черная ткань, превращая будуар цветущей княжны в склеп.

Доковыляв до середины комнаты, Екатерина медленно высвободила руку.

— Оставьте нас. — Тихий голос не подразумевал возражений.

Фрейлина, скользнув в книксене, тенью метнулась за дверь. Беверлей же замешкался:

— Ваше Высочество… Вам нужен покой. Перевязка… Мастер подождет.

— Вон.

Даже не обернувшись, она вложила в это слово столько холода, что доктор вздрогнул. Переведя взгляд с нее на меня, он плеснул в мою сторону сочувствием — понимал, бедняга, что сейчас начнется, — и тихо прикрыл за собой дверь.

Оставшись наедине, мы погрузились в тишину. Слышался треск фитиля. Плечи Екатерины, стоявшей ко мне спиной, были каменными.

— Вы свободны, мастер, — произнесла она, не поворачиваясь. — Брат даровал жизнь. Суд оправдал. Можете идти: строить заводы, учить наследников, коллекционировать ордена. Однако, вы — мой должник.

Медленный поворот. В зыбком полумраке фигура в черном платье и вуали напоминала зловещего призрака.

— Полагаете, я спасла вас из милосердия? — С трудом подавляемые истерические нотки, откровенно пугали. — Думаете, простила? Ошибаетесь. Я спасла вас, потому что вы мне нужны.

Шаг ко мне. Инстинкт самосохранения вопил «Беги!», но ноги приросли к паркету.

— Вы дали мне эту машину. Обещали будущее. Скорость. Власть. Называли это крыльями. — Перчатка сжалась в кулак. — Теперь смотрите, что ваши крылья со мной сделали.

Маска политика, стратега и валькирии, которую она так блестяще носила в зале, рассыпалась. Передо мной стояла женщина на грани безумия, у которой отняли самое дорогое.

— Я не могу смотреть в зеркало! — Крик сорвался на визг. — Не могу выйти к людям без этой проклятой тряпки! Я — урод!

Рывок — и сильные пальцы клещами вцепились в лацканы моего сюртука.

— Вы создали это, Саламандра. Вы, со своими чертежами и металлом. Втянули меня в эту гонку. И теперь вы обязаны всё исправить.

— Ваше Высочество… — пересохшие губы едва шевелились. — Я не врач. Беверлей…

— К черту Беверлея! Он умеет только штопать кожу! А мне нужно лицо! Мне нужна моя жизнь обратно!

Очередная встряска.

— Сделайте что угодно! Придумайте! Новую кожу, эликсир молодости! Вы же гений! Умеете творить чудеса — так сотворите одно для меня!

В этой мольбе, смешанной с яростью и слепой верой в мое всемогущество, сквозило требование невозможного.

— Верните мне возможность смотреть на мир без ужаса, Григорий! — шепот обжигал лицо. — Или я прокляну день нашей встречи. Уничтожу всё, что вам дорого. Сожгу завод. Сгною в тюрьме.

Оттолкнув меня, она отступила на шаг. Грудь тяжело вздымалась, словно после бега.

— Хотите видеть правду? Узнать цену вашей свободы?

Я открыл рот, не в силах вымолвить ни слова.

— Тогда смотрите.

Вскинув руки, Екатерина резким, лишенным всякого кокетства рывком сорвала вуаль и швырнула ее в угол. Бинты, которые наложил Беверлей, были скрыты красивыми черными кружевами. Она срывала все резкими движениями и я впервые не мог вымолвить ни слова. Я прирос к полу. Он повернула ко мне левую сторону лица.

Пламя свечей выхватило из темноты то, что осталось от былой красоты.

Передо мной была рана, разрушенная геометрия, живая карта боли. Левая сторона лица, от виска до подбородка, превратилась в месиво. Глубокий, багровый, еще не заживший рубец пересекал щеку, стягивая кожу и искажая идеальный овал. Второй рваный шрам шел от уголка глаза вниз, рассекая плоть. Вокруг них — сетка мелких порезов, следы осколков, навсегда впечатавшихся в живую ткань.

Глаз чудом уцелел, но веко заплыло.

Это было надругательство над гармонией, варварское разрушение шедевра природы грубым ударом металла. Как ювелир, я видел непоправимый брак, уничтоживший бесценный камень.

Она стояла, освещенная дрожащим пламенем, и смотрела на меня с бездной отчаяния в глазах.

— Ну как, мастер? — тихий вопрос прозвучал громче пушечного выстрела. — Красиво?

Я был не в силах оторвать взгляд от изуродованного лица. Меня спасли от тюрьмы, но выставили счет, который невозможно оплатить.

— Исправьте это, — прошептала она. — Или убейте меня. Потому что так я жить не буду.

Стоя в полумраке напротив женщины, спасшей мою жизнь, я понимал, что передо мной задача, по сравнению с которой постройка завода или создание снайперской винтовки — детская забава в песочнице. Требовалось вернуть утраченную красоту. Или создать новую.

И я понятия не имел, как это сделать.

Хотя… Это просто безумная идея…

Глава 11

Но прежде чем озвучить свою мысль, нужно подготовить ее к этому. Жалость сейчас для нее — оскорбление. Ей требовалось решение.

Глубокий вдох. Унять сердцебиение. Отключить в себе человека. Отключить мужчину. Включить мастера.

Передо мной поврежденная конструкция. Сложный, тонкий, уникальный механизм, в который грубо и варварски вмешалась внешняя сила. Моя задача: оценить ущерб.

Шаг вперед и я уже вплотную, попирая все мыслимые границы этикета. Рука потянулась к перстню. Большой палец нащупал скрытый выступ и нажал.

Щелк!

Звук сработавшей пружины был еле слышен. Линза выскочила из гнезда, зафиксировавшись в рабочем положении.

— Стойте смирно, — потребовал я у княжны, которая удивленно смотрела на мои манипуляции. — Не двигайтесь. Поверните голову чуть вправо. К свету.

Екатерина вздрогнула. В ее глазах вспыхнула ярость оскорбленной львицы. Она только что совершила акт величайшего самообнажения, сорвала с себя защиту, показала рану, боль и наготу. А я стоял перед ней разглядывая ее с прибором. При этом в голоси ни сочувствия, ни трепета, ни почтения.

— Вам мало⁈ — выкрикнула она. Ее губы, искаженные шрамом, скривились в злой усмешке. — Не насмотрелись? Доставляет удовольствие созерцать все это? Может, позовете художника, чтобы он запечатлел это?

— Замолчите, будьте любезны, — раздраженно буркнул я, чуть забывшись и не опуская руки с перстнем. — Эмоции оставьте для балов. Сейчас они бесполезны. Мне нужны факты.

Она задохнулась от возмущения, благо замолчала. Моя отстраненность подействовала и сбила истерику. Она поняла, что я не играю.

— Мне нужно понять, — я поднес линзу к ее лицу так близко, что стекло почти касалось воспаленной кожи. — Нужно понять, где точки напряжения. Куда пойдут векторы деформации. В общем, вам это ни о чем не говорит. Просто дайте мне время.

Сквозь линзу мир рассыпался на детали.

Кожа — воспаленная, отечная, даже синюшно-багровая. Она превратилась в сложный ландшафт после землетрясения. Края раны… Доктор Беверлей, надо отдать ему должное, сотворил чудо. В тех условиях, где он работал, швы наложены виртуозно. Ровные, плотные стежки черной шелковой нити удерживали ткани вместе. Нагноения нет — моя наука о спирте и кипячении сработала. Рана чиста.