Роковая одержимость (ЛП) - Маседо Джессика - Страница 11

Я медленно опустилась на колени, пытаясь собрать яблоки одно за другим механическими жестами, как будто этот маленький поступок вернул мне некоторый контроль, но мои руки дрожали. Тело всё ещё реагировало на отголоски того, что произошло несколько минут назад... или секунд? Я не знала. Всё, казалось, происходило в пузыре деформированной реальности.

Пока я собирала всё в пакеты, с несвязанным дыханием в холодном поту, стекающем по моей спине, в моей голове начал бурно забиваться вопрос.

Что со мной не так?

Потому что мне это понравилось. Боже, я кончила. Одна в темноте, с ним стоящим на коленях и с его ртом между моих ног, с его голосом как следствием моей собственной капитуляции. Даже перед лицом ужаса, стыда, нарушения всего, что я поклялась, что не приму, воспоминание об удовольствии было слишком живым. Слишком жарким. Слишком душным.

Я собрала пакет разорванного риса и почувствовала, как слёзы горят в глазах. Это был такой нелепый жест, такой повседневный и всё же такой абсурдно символический. Как будто я пыталась склеить части себя, которые он разбирал с хирургической точностью.

Я с трудом встала, поправила пакеты, чтобы донести их до квартиры и глубоко вздохнула, всё тело болело от удовольствия, смешанного с чувством вины. Каждый шаг к моей двери был немым признанием. Каждое движение было напоминанием о том, что я больше не контролирую ситуацию... может быть, я никогда не контролировала.

Я вошла в квартиру как преступница, которая возвращается на место преступления, и осторожно закрыла дверь. Я прислонилась к ней спиной и стояла там долгие секунды, чувствуя, как грудь поднимается и опускается, как будто я пробежала много миль.

Нижнее белье прилипало к коже под одеждой, его запах всё ещё был на мне, и всё, о чём я могла думать, было: почему, среди стольких возможных чувств, что поглощает меня больше всего... это желание, чтобы он сделал это снова?

ГЛАВА 9

Сегодняшним утром я слишком долго стояла перед зеркалом. Наблюдая не только за отражением усталого лица, опухших глаз той, кто не спал должным образом в течение нескольких дней, но и пытаясь определить там, где-то между кожей и тем, что она скрывала, точный момент, когда я перестала принадлежать себе.

Мои руки слегка дрожали, когда я завязывала волосы. Я выбрала закрытый топ, даже в жару, и надела кроссовки, как будто каждый маленький жест мог защитить меня. Я вышла из дома с отрепетированными словами в голове. Я знала, что мне нужно было сказать. Но я не знала, будет ли на этот раз кто-нибудь слушать по-настоящему.

Полицейский участок был таким же. Стена всё ещё сколота, стул слишком неудобен, запах тёплого кофе и дешёвой бумаги прилипают к воздуху. Я жду, и несколько раз смотрю на мобильный телефон, не зная, что ищу. Может быть, новое сообщение. Новое доказательство того, что он всё ещё присутствует в моей жизни.

Но телефон оставался немым. И это ощущалось ещё хуже.

Меня вызвала женщина. Инспектор с твёрдым лицом и солнцезащитными очками, свисающими с воротника блузки. Она попросила меня сесть, достала блокнот и подождала.

— Я хочу подать жалобу — сказала я, чувствуя, как комок в горле растёт по мере того, как выходит первое слово.

— Против кого? — Спросила она, сухо и прямолинейно.

Вот где всё начинает рушиться.

— Я не знаю. — У меня пропал голос. — Он... у него нет имени. Я не знаю, как его зовут. Я никогда не видела его лица напрямую. Но он врывался в мой дом. Несколько раз. Он знает мои самые интимные вещи. Он наблюдает за мной. Он трогал меня. Вчера в лифте...

Слова начали выходить слишком быстро. Мой рот двигался до того, как мозг смог организовать мысли. Я рассказала о розе на подушке, записках, нижнем белье, сообщении на мобильном телефоне, темноте в лифте, о чувстве одержимости кем-то, кто, казалось, существовал только на грани между реальным и кошмаром.

Некоторое время она молча слушала меня. Затем она откинулся на спинку стула.

— У вас есть доказательства? Что-нибудь?

— Нет... — ответила я, и мой желудок сжался. — Он не оставляет следов. Как будто... как будто он точно знает, что стереть. Он всегда на шаг впереди.

Она вздохнула, и начала возиться с чем-то на своём компьютере, записала несколько заметок и снова посмотрела на меня со смесью сочувствия и скептицизма.

— Сеньорита... то, что вы говорите, серьёзно. Очень серьёзно. Но без доказательств, без имени, без изображения невозможно оформить реальную жалобу. Я могу открыть запись о том, что было сообщено, направить вас к сетевому психологу и порекомендовать меры безопасности, такие как обмен паролями, двухэтапная проверка и тому подобное...

— Вы не понимаете, — перебила я, голос повысился, прежде чем я смогла его контролировать. — Он копается в моей одежде. В моих файлах. Он трогает меня. Он раздел меня. Он вылизал меня. И я... — я остановилась, задыхаясь от собственного стыда. — Я не смогла его остановить. Я не кричала. Я не отреагировала. Но это не значит, что я этого хотела. Это не означает согласия.

На этот раз она посмотрела на меня более внимательно. Возможно, она заметила отчаяние в моих глазах. Возможно, он видела то, что слова не могли объяснить.

— И вы не видели его лица?

— Нет. Было темно.

— А вы уверены, что это всегда один и тот же человек?

— Я знаю, что это так. Я чувствую. Каждый раз это он. Это всегда был он.

Она записала что-то в отчёте, а затем передала мне копию.

— Мы сделали записи. И если у вас появятся какие-то новости... любые конкретные доказательства, какими бы маленькими они ни были, возвращайтесь сюда. Хорошо?

Я вышла из полицейского участка, как та, кто выходит из зала суда без приговора. Ни невиновна, но и не оправдана. Просто проигнорирована.

Я медленно брела по улицам, как будто моё тело набрало новый вес. Тяжесть. Унижение от того, что тебя не слышат. Неся в себе доказательства преступления, но не имея возможности доказать это.

Но инспектор был прав.

У меня не было имени, и это делало его ещё более могущественным.

Я проснулась с задержкой дыхания, как будто что-то вытащило меня из глубины кошмара... или погрузило в него глубже. Моё тело не двигалось. Руки были вытянуты вверх, прикреплены к изголовью кровати, а ноги, слегка расставленные, привязаны к каркасу кровати. Шёлковая ткань покрывала мои глаза, заглушая зрение и усиливая панику. На мгновение всё, что я слышала, это моё собственное сердце, бьющееся в ушах, дикое, несвязанное, пронзительное.

Я пыталась потянуть руки, пытался пошевелить лодыжками. Привязи провисли достаточно, чтобы предупредить, что они не грубые, но достаточно твёрдые, чтобы дать понять, что я не освобожусь сама. Я была обездвижена, с завязанными глазами. Полностью уязвима и голая от талии. Лёгкая ткань моей пижамы поднималась с каждым вдохом, но шорты всё ещё были на месте.

Потом я почувствовала это. Не на коже. А в воздухе.

Окружающая среда изменилась. Комната стала другой. Заряженной. Как будто она дышит другим присутствием. Как будто мебель-молчаливые свидетели того, что что-то должно произойти. Я не слышала шагов. Ни голоса. Но было тепло и его запах. Это тонкое сочетание дерева, мокрой земли и чего-то, что не производится во флаконе... что-то, что горело внутри.

— Ты дрожишь…

Его голос раздался, как тёплый удар по моей шее, когда матрас опустился под его тяжестью. Каждое движение — просчитано, каждое дыхание — контролируемое, как у хищника, окружающего свою добычу.

— Не надо.

Его пальцы скользили по моему бедру так медленно, что было больно. Кончики пальцев слегка царапали кожу, оставляя огненный след, прежде чем зацепиться за пояс моих шорт.

— Но тебе это нравится, не так ли? — Он натянул ткань, позволяя ей скользить по моему телу, как вздох. — Тебе нравится чувствовать мой контроль. Тебе нравится знать, что ты не можешь убежать.