Роковая одержимость (ЛП) - Маседо Джессика - Страница 12

Моё дыхание ускорилось, грудь поднималась и опускалась короткими вздохами. Он знал, что каждое прикосновение, каждое слово делали меня влажнее, слабее...

— Посмотри, как ты на меня реагируешь. — его рука сильно нащупала мою задницу, заставляя выгнуться. — Даже без моего прикосновения здесь… — два пальца скользнули между моих ног, обнаружив, что я промокла. — Ты готова.

Я попыталась сомкнуть ноги, но он заставил их оставаться открытыми, давя коленями на матрас.

— Нет, милая. Ты ничего от меня не скроешь.

Вскоре его рот был на мне.

Это был не поцелуй, это не лизание... это была преданность. Её язык глубоко нырнул, исследуя каждую складку, сося мой клитор с голодом, который заставил меня выгнуть спину.

— Вот так… — пробормотал он мне на кожу, заставляя чувствовать, как вибрируют его губы. — Выгибайся ещё. Я хочу почувствовать, как ты потворствуешь мне.

Я застонала, зарываясь пальцами в простыню. Он не останавливался, не давал перемирия. Его язык был безжалостным, двигаясь быстрыми кругами, прежде чем снова и снова погружаться в меня, пока я не оказалась на грани взрыва.

— Готова? — Он притянул моё бедро ближе ко рту, сжимая мою плоть. — Кончи мне на язык. Я хочу почувствовать, как ты дрожишь.

Я не смогла сдержаться. Приглушенный крик вырвался из моих губ, когда меня поразил оргазм, жестокий и неконтролируемый. Он не останавливался, продолжал пить меня, продлевая каждую волну, пока я стонала, умоляя.

Но у него нет для меня пощады. Прежде чем я успела отдышаться, его руки перевернули меня, поставив меня на четвереньки.

— Теперь ты принадлежишь мне.

Я почувствовала, как кончик его члена давит на меня, уже твёрдый, уже нетерпеливый.

— Хочешь? — Задел он меня, дразня.

Я покачала головой, отрицая это, но моё тело предало меня, выгибаясь назад, ища его.

Он засмеялся низким звуком.

— Лгунья…

Затем он проник в меня.

— Ах, чёрт — стон вырвался из моих уст, когда он вошёл сразу, без пощады, наполняя меня полностью. — Какая тугая киска, Анджела. Ты сводишь меня с ума. — Его руки схватили меня за бёдра, впиваясь пальцами в плоть.

Он начал двигаться, каждый выпад глубже последнего. Я извивалась, пытаясь приспособиться к его размеру, но он не дал мне времени.

— Не спеши. Принимай. — Его голос был хриплым, властным.

Я застонала, мои мышцы сжимались вокруг него, пытаясь втянуть его глубже.

— Вот так. — Он склонился надо мной, соприкасаясь губами с моим ухом. — Почувствуй каждый дюйм. Почувствуй, кто твой хозяин.

Я чувствовала. Каждый выпад был наказанием и обещанием. Каждое движение приближало меня к краю.

— Я снова заставлю тебя кончить, — пообещал он. — А потом я наполню тебя собой.

Я не могла ответить. Моё тело уже было на грани, дрожало, умоляло.

— Ты моя. — Каждое слово было выпадом. — Твой рот мой. Твоя киска моя. Всё твоё тело моё. Даже твои стоны мои.

Я хотела ненавидеть его. Я хотела бороться с ним. Но моё тело уже предало меня, оно уже двигалось в том же темпе, оно уже тянуло его внутрь, как будто в мире, кроме него, не было ничего другого.

Когда второй оргазм ударил меня, это было похоже на то, как меня вырвало изнутри жестоким тремором. Я издала приглушенный крик в подушку, когда он продолжал трахать меня, быстрее, сильнее, пока его собственное удовольствие не взорвалось внутри меня, горячее и собственническое.

Он не спешил уходить. Он оставался здесь, занимая каждое место, как будто чтобы убедиться, что я не забуду.

— Давай... — прошептал он, прижав губы к моему затылку, — скажи, кто твой хозяин.

И самое худшее?

Я сказала.

Я проснулась с сухостью во рту и болезненным телом. Свет из спальни проникал боком через щели занавеса, рисуя бледные линии на полу. Воздух был неподвижен, наполнен чем-то невидимым, как будто комната была свидетелем чего-то, чего она ещё не знала, было ли это реальным. Моё тело болело знакомым образом, бёдра были тяжёлыми, пульс всё ещё резонировал между ног, кожа чувствительна к малейшему движению простыни. Но верёвок не было. Я была свободна. Одета только в помятую футболку, которая едва покрывала достаточно. Кровать была в беспорядке, но не сломана. Никаких признаков того, что он был здесь.

Мой разум пытался ухватиться за самое надёжное объяснение. Сон... Может быть, кошмар. Что-то, что моя уставшая голова создала из искажённого желания и накопленного страха. Да, это было возможно. Возможно, я была настолько потеряна в своём бреду, что моё воображение превратило нездоровые фантазии в слишком яркое повествование.

Но потом я увидела…

Рядом с кроватью, опираясь на прикроватную мебель, лежал лист глянцевой фотобумаги. Ничего не написано. Просто картинка: точная, резкая и жестокая: я лежу на этой же кровати, руки привязаны к изголовью. Лодыжки зажаты. С завязанными глазами. С слегка приоткрытым ртом на вздохе, который я не помнила, но знала, что это правда.

Я коснулась края фотографии дрожащими пальцами. Я не дрожала от страха. Я дрожала от того, что разъедало меня сильнее, чем ужас — признание. Это была я. И это нельзя было отрицать и ни как стереть.

Я сглотнула, металлический привкус вины распространился по рту. Фотография была окончательным доказательством того, что это не сон. Что он был здесь. Касался меня. Использовал меня. Видел мои самые интимные, самые развратные моменты и записал всё с почти художественной холодностью.

Мои глаза побежали по комнате в поисках камеры, какой-то дыры, какой-то щели. Ничего. Он был осторожен. Профессионал. Призрак с грязными секретами моего удовольствия.

Я сидела на краю кровати, всё ещё обнажённая внутри, чувствуя тяжесть картины, как будто это был новый шрам. Гнев рос, но не находил формы. Стыд распространялся как лихорадка. И в центре всего этого было самое невыносимое из чувств: воспоминание о том, как я наслаждалась.

Потому что картина не была насилием. Это была капитуляция и хуже всего... я знала, что он решил показать мне это.

Как тот, кто говорит: «Ты моя, даже когда ты лжёшь себе, убеждая себя в обратном».

ГЛАВА 10

Я вышла из дома с глазами, всё ещё горящими от недостатка сна, тело было тяжёлое из-за тяжести мыслей, которые поселились во мне с тех пор, как я увидела фотографию.

Идея заключалась в том, чтобы просто подышать. Прогуляться до угла, взять самый горький кофе, который можно найти, и попытаться каким-то образом почувствовать что-то, что не было бы стыдом или желанием. Однако, как и всё в последние дни, план рухнул на полпути.

Когда я открыла почтовый ящик в здании, я не ожидала найти ничего, кроме рекламных счетов и листовок. Но там был белый конверт. Толстый. Тяжёлый. Без печати, без отправителя, только моё имя написано от руки, точным, чистым почерком, который невозможно спутать. На секунду я колебалась. Простой вес письма в моих руках, казался, сместил мир вокруг, как будто всё остановилось... движение, шаги других жителей, звук ворот. Было только оно. Конверт. Правда ждущая раскрытия.

Я вернулась обратно, не задумываясь, и заперла дверь сев на пол в гостиной с конвертом на коленях, словно открыв урну с пеплом той части меня, которую я пыталась сохранить в живых. Когда я разорвала его, на пол упала маленькая черная тетрадь. Кожаный чехол, сдержанный, без опознавательных знаков.

Это был дневник.

Первые слова были похожи на тупой удар в низ живота.

«День 1.

Она отвлечённо шла по главной улице и не видела меня. Ещё нет. Но я видел её и знал...»

Моё дыхание спёрло. Руки вспотели. Но я продолжала читать:

«На ней было серое пальто, и у неё были наушники в ушах, но её тело говорило больше, чем любая песня. В тот момент я понял, что она моя. Не просто женщина… А моя единственная.»