Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 2

Гдовский это понимал. Он видел меня насквозь — видел мою боль, мою тоску и мою ярость. Годы на Полигоне научили его читать людей как открытые книги, а меня он читал особенно внимательно. И потому не жалел, не щадил и не давал поблажек. Он давал мне то, что мне было нужно — честный бой, в котором можно забыться.

Гдовский исчез в очередной раз, и я приготовился к удару сзади или сбоку. Сжался как пружина, готовый прыгнуть в любом направлении. Но он появился прямо передо мной — в паре сантиметров, нос к носу. Его серые глаза оказались прямо напротив моих, и я прочитал в них торжество. Его клинок касался моего горла, и острая сталь холодила кожу над адамовым яблоком.

— Убит, — вынес вердикт Гдовский.

Я замер, чувствуя легкое покалывание там, где металл соприкасался с кожей. Одно движение — и клинок рассечет мне горло. Одно мгновение — и я захлебнусь собственной кровью. Но это мгновение не наступило, и я почувствовал разочарование.

— Убит, — повторил я хрипло, признавая поражение.

Мы прекратили бой. Гдовский вложил клинок в ножны одним плавным движением, и я последовал его примеру, чувствуя, как напряжение медленно отпускает тело, уступая место усталости. Той особенной, благословенной усталости, которая приходит после хорошего боя.

Ствол поваленного дуба, лежащий у восточной стены двора, давно стал нашей импровизированной скамьей. Мы сели рядом, глядя на все еще пустой двор. Пар от наших разгоряченных тел поднимался к серому небу, смешиваясь с утренней дымкой. Кровь на порезах уже начала застывать, стягивая кожу.

Гдовский вздохнул — тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был. Ему было чуть за сорок — возраст расцвета для рунного воина. Но годы на Полигоне старили быстрее, чем обычная жизнь. Каждый потерянный ученик, каждый погребальный костер, каждая неудача оставляли морщины на лице и седину в волосах.

— Злости в тебе хоть отбавляй, — наконец заговорил он, не поворачивая головы. — Силы тоже. А расчетливости — как у бешеного кабана, несущегося на рогатину. Ты атакуешь, когда нужно защищаться. Открываешься, когда нужно закрываться. Идешь напролом, когда нужно отступить.

— Я тебя достал несколько раз, — возразил я, кивая на тонкие порезы на его торсе.

Кровоточащие царапины уже начали затягиваться — рунная сила ускоряла заживление.

— Достал, — согласился Гдовский, мельком вглянув на раны. — А толку? Они заживут к обеду. А вот если бы мой меч дрогнул в последний момент — ты бы сейчас лежал на снегу, и твоя горячая кровь согревала бы холодную землю. И никакие десять рун тебе бы не помогли!

Я промолчал, потому что возразить было нечего. Он был прав. Я сражался как одержимый, как берсерк, а не как опытный воин. Вкладывал в каждый удар всю свою ярость, всю свою боль — но забывал о защите. Открывался снова и снова, словно приглашая смерть войти. Словно надеялся, что однажды она примет это приглашение.

— Тебе три дня из постели не вылезать, — продолжил Гдовский после паузы, и в его голосе появились знакомые насмешливые нотки. — Три дня в теплых объятиях законной супруги, три дня в мягких перинах, три дня без мечей и Тварей. А ты изводишь себя до состояния полусмерти с самого рассвета.

Три дня. Проклятые три дня увольнительной, которые маячили впереди как грозовая туча на горизонте. Три дня наедине с женщиной, которая вызывала у меня все что угодно, кроме желания.

— Смотри — опозоришься перед красавицей-женой… — добавил наставник и хмыкнул. — Растратишь силы на тренировках, а на главное дело их и не останется!

Гдовский шутил. Пытался поддержать меня своим грубоватым армейским юмором, растормошить, вытащить из той черной ямы, в которую я погружался все глубже с каждым днем. Он делал это неуклюже, по-мужски, без лишних слов и пояснений — но искренне. И от этой искренности становилось еще тяжелее.

Неделю назад мне пришло в голову, что он пытается заменить мне отца. Не князя Псковского, которого я собственноручно обезглавил в подвале Кремля, а настоящего отца, каким был для меня князь Изборский. Отца, который учил быменя жизни, а не изощренным способам убийства. Который гордился бы моими успехами, а не использовал как инструмент.

Собственных детей у Гдовского не было — это я знал от других наставников. Жена умерла много лет назад при родах, забрав с собой нерожденного сына. С тех пор он жил один, отдавая всего себя подготовке молодых воинов к Играм. Может быть, я стал для него тем сыном, которого он потерял.

— Даже видеть Веславу не хочу! — со злостью воскликнул я и вонзил меч в промежуток между камнями по самую рукоять.

Клинок легко вошел в мерзлую землю, пробив ледяную корку и углубившись в почву. Рукоять торчала из снега как безмолвный крест на могиле — памятник моему разрушенному будущему, моей несостоявшейся любви и моей потерянной свободе.

— Девку тебе нужно хорошую, — сказал Гдовский серьезно и положил тяжелую руку мне на плечо. — Не эту княжну с ледышкой между ног, а горячую и страстную. Чтобы все соки выжимала, чтобы ты после ночи с ней утром встать не мог. И чтобы во время боев у тебя кровь исключительно к голове приливала, а не к тому, что ниже пояса!

Я вспомнил ночи с Забавой — и кровь сразу прилила к щекам. Жар разлился по лицу, опустился ниже, к шее и груди. Тело предательски откликнулось на воспоминания — на возбуждающие образы, вспыхнувшие в памяти с кинематографической четкостью.

Ее руки, скользящие по моей груди — нежно, но настойчиво. Ее губы, оставляющие горячие следы на коже — от шеи до живота и ниже. Ее глаза — серые с черными искрами, смотрящие на меня снизу вверх с такой страстью, что от этого перехватывало дыхание. Ее страстный шепот в темноте гостиничного номера…

Мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы взять себя в руки. Холодный воздух обжег легкие, немного отрезвляя.

— У меня есть жена, — сказал я тихо, глядя на торчащую из земли рукоять меча. — Я сам выбрал такую жизнь. Сам согласился на этот брак. Сам подписал наставнический контракт.

— А как же Лада? — спросил Гдовский.

Имя упало в утреннюю тишину как камень в воду, разбивая хрупкое спокойствие. Круги разошлись во все стороны — невидимые, но ощутимые. Лада. Моя первая настоящая любовь. Женщина, которая предала меня ради собственного выживания. Женщина, которую Веслава привезла в Псков как «свадебный подарок».

— Нет, — я мотнул головой. — Второй раз я в эту воду не войду!

Слова прозвучали жестче, чем я намеревался. В них была горечь, была злость, была застарелая обида, которая до сих пор саднила где-то глубоко внутри. Лада предала меня, когда я больше всего в ней нуждался. Я понимал ее мотивы — понимал и почти простил. Но вернуться к ней? Нет. Это было невозможно. Слишком много воды утекло, слишком много крови пролилось.

— Ты собираешься еще полгода ночами охотиться на Тварей, рукоблудить у своего ручья, а затем дни напролет изводить себя на тренировках? — голос Гдовского звучал бесстрастно, но в нем прорезалась нотка искреннего беспокойства.

Я промолчал, одарив наставника осуждающим взглядом. Он знал о моих ночных вылазках — все наставники знали. Знал о купаниях в ледяной Ладоге, о многочасовых одиночных тренировках, о бесконечных охотах на Тварей, которые я устраивал себе вместо сна.

— Может, тебе в клирики податься? — продолжил Гдовский, и в его голосе прозвучала неожиданная серьезность.

Клирики — служители Единого, давшие обет безбрачия и посвятившие жизнь борьбе с Тварями. Воины-монахи, не знающие семейных уз, не обремененные политическими интригами, не связанные долгом продолжения рода. Свободные — насколько может быть свободен человек, посвятивший себя вечному служению богу. Они жили в монастырях-крепостях на границах Империи, сражались днем и молились ночью, и не знали ни любви, ни ненависти — только долг.

— Иногда думаю об этом, — признался я, нахмурившись.

Мысль о монашеском постриге за последний месяц посещала меня не раз. Сбросить с себя груз наследства, отказаться от титула, уйти в один из отдаленных монастырей на границе. Сражаться с Тварями до последнего вздоха, не думая о политике, интригах и женщинах. Умереть с мечом в руке, как подобает воину, а не сгнить в дворцовых покоях от старости и скуки.