Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 34

Я ударил — яростно, безрассудно, вкладывая в атаку всю силу, которая у меня осталась. Мой меч обрушился на клинок командира, он поставил блок, но его руки дрогнули. Я атаковал снова и снова как безумец, не заботясь о защите, не думая о ранах и ручейках крови, текущих по моему телу. Мой клинок метался из стороны в сторону, рисуя в воздухе золотые узоры, и каждый удар нес в себе всю мою ярость, всю боль, все отчаяние человека, загнанного в угол и решившего умереть стоя.

Гвардейцы решили закончить бой, и бросились в атаку втроем одновременно. Их клинки сияли золотом, а Рунная Сила давила на разум, и я тонул в ней и задыхался, будто мне не хватало воздуха. Я почти исчерпал запас Силы и понял, что если продолжу сражаться, то упаду от слабости и потери крови.

Я не хотел умирать на коленях. Не хотел падать. Хотел стоять — до самого конца, до последнего удара, до последнего вздоха. Хотел, чтобы молодые парни, наблюдающие за моей гибелью, запомнили — юный князь Псковский не сдался, не побежал и не попросил пощады.

Я поднял клинок и направил его на Веслава.

— Давай, — прохрипел я, сплевывая кровь. — Заканчивай этот цирк. И передай тому, кто заказал мою смерть, что расплата обязательно придет!

Веслав смотрел на меня молча. Его зелено-серые глаза были по-прежнему пусты, но в их глубине читалось уважение. Он усмехнулся, поднял меч и направил его мне в сердце.

В следующее мгновение все изменилось. Давление Рунной Силы обрушилось на казарменный двор, как ударная волна — невидимая, беззвучная, но ощутимая физически. Снег взметнулся вихрем, метель на мгновение замерла, а воздух стал таким плотным, что стало трудно дышать.

В центре тренировочной площадки материализовался князь Волховский. Он появился из ниоткуда, словно соткался из кружащего снега и зимнего воздуха. Молодые бойцы рухнули на колени, они хрипели, стонали и скулили, словно щенки, придавленные огромной лапой.

Ветераны сопротивлялись давлению Силы. Руны на их запястьях вспыхнули, тренированные тела напряглись, а костяшки пальцев, вцепившихся в рукояти мечей, побелели как снег. Они упорно держались на ногах — бледные, с налитыми кровью глазами, со вздувшимися венами на висках, но это стоило им чудовищных усилий.

Несколько бесконечных мгновений, показавшихся мне вечностью, Волховский стоял неподвижно, опираясь на зажатую в правой руке неизменную трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы. Выцветшие голубые глаза обвели двор — медленно, оценивающе, и на мгновение остановились на мне.

Его лицо было похоже на непроницаемую маску, но на мгновение его глаза сузились, тонкая синеватая жилка на виске дрогнула, а тонкие пальцы крепче сжались на серебряном набалдашнике трости.

А потом он начал двигаться. Волховский перемещался в пространстве не рывками, а скользил по воздуху подобно призраку. Черный мундир с серебряным шитьем развевался вокруг его стройного тела, как крылья ночной птицы. Трость в его руке двигалась с завораживающей текучестью — она описывала плавные дуги, словно старик прогуливался по парку и помахивал ей в такт какой-то неслышной мелодии.

Веслав атаковал его первым и нанес рубящий удар сверху, быстрый и мощный. Клинок рассек воздух с протяжным свистом, и горящая золотом трость встретила сталь. Меч Веслава переломился пополам, как сухая ветка. Обломки разлетелись в стороны, медленно вращаясь и сверкая в тусклом зимнем свете, а серебряная волчья голова ткнулась Веславу в грудь.

Командира подняло в воздух и швырнуло через весь двор. Он пролетел несколько метров, раскинув руки в стороны, врезался в стену казармы, а затем сполз по камням и остался лежать в сугробе, не шевелясь.

Заместители напали на Волховского с двух сторон одновременно, в скачке, вложив в удар всю рунную мощь. Старик даже не повернул головы. Трость описала короткий полукруг, сделав два легких касания: набалдашник ткнулся в грудь высокому, а рукоять скользнула под клинок приземистого и уперлась ему в ребра.

Обоих бойцов подбросило в воздух. Высокий пролетел через весь двор, перевернулся в воздухе и рухнул в кусты у дальней стены. Приземистый врезался в деревянные ворота казармы, проломив одну из створок, и исчез в облаке щепок и снежной пыли.

Затем призрак в черном мундире заскользил между остальными. Старик перетекал от одной позы в другую — плавно, бесшумно, не касаясь ногами снега. Ветераны корчились от боли, стоя на коленях, а трость золотым росчерком гуляла среди коленопреклоненных фигур. Они по очереди взмывали в воздух, пролетали через двор, как куклы, и впечатывалось в стену или в сугроб.

Семирунники, восьмирунники, девятирунники — прославленные ветераны, гордость Псковского княжества, воины, внушавшие страх врагам и уважение союзникам, разлетались в стороны, словно кегли в городках, а черный призрак с золотой тростью в руках кружил между ними.

Это длилось считанные секунды, но для меня они растянулись в вечность — вязкую, медленную, заполненную свистом трости, глухими ударами и стонами поверженных бойцов. Когда старик остановился и замер посреди двора, вокруг не осталось ни одной стоящей фигуры.

Сводящая с ума боль исчезла и давление рунной силы. Я стоял посреди заснеженного двора, шатаясь и истекая кровью, окруженный телами поверженных гвардейцев. Молодые бойцы поднимались с колен, потирая виски и тряся головами, словно оглушенные. Ветераны стонали, некоторые из них пытались подняться на ноги, но вновь падали на снег.

Волховский постоял мгновение, глядя на результаты своей работы, а затем растворился в воздухе и возник прямо передо мной. Его черный, расшитый серебром мундир выглядел безупречно — на нем не было ни пятнышка крови. Старик стряхнул с рукава невидимую пыль и сделал шаг вперед.

Пронзительный взгляд бледно-голубых глаз встретился с моим, в котором, наверное, читалось все — боль, ярость, стыд, и злое, отчаянное упрямство юнца, который едва не погиб из-за собственной гордости и глупости.

— Слабоумие и отвага, — сказал старый князь, усмехнувшись, и аккуратно ткнул меня в грудь тростью. — Запомни, мальчик: лучше быть навсегда опозоренным, но живым, чем сдохнуть, сохранив пресловутую честь ария!

Глава 13

Визит к воеводе

После бессонной ночи я был на взводе — в том особом, нервном состоянии, когда каждый звук режет слух острее обычного, а любая пауза в разговоре кажется молчаливым обвинением. Голова гудела от усталости и от бесконечного прокручивания в мыслях событий вчерашнего дня.

Прошлой ночью Лада залечила мои раны, не оставив на теле ни единого следа, но шрамы, которые оставляет не сталь, а предательство, залечить не может никто. Они остались в душе — глубокие и рваные, похожие на раны, которые не дают о себе забыть именно тогда, когда этого больше всего хочется.

Волховский сидел напротив меня, утонув в мягком кожаном сиденье лимузина. Старый князь невозмутимо провожал взглядом мелькающие за тонированными стеклами улицы Пскова. Мне же было не до лицезрения столицы Апостольного Псковского княжества.

Я смотрел на старика, и не мог избавиться от диссонанса. Передо мной сидел сухопарый старик с белыми как снег волосами, тонкими пальцами, сжимающими набалдашник трости, и взглядом человека, которому в жизни надоело решительно все.

Я перевел взгляд на его руки — на тонкие узловатые пальцы с крупными суставами, на синеватые вены под пергаментной кожей — и никак не мог совместить эту картину с той, что видел вчера. Эти самые пальцы сжимали трость, которая ломала клинки и разбрасывала по двору опытных воинов, словно кукол.

Я закрыл глаза и перед внутренним взором снова возникли казарменный двор, снег, потемневший от моей крови, и равнодушные зелено-серые глаза командира гвардии, который взирал на меня с холодным профессиональным расчетом. Больнее всего было осознавать, что моя смерть была для Веслава рутинным заказом, а не борьбой за власть или убеждения.

Я вновь и вновь вспоминал все, что произошло вчера во время тренировки, и вновь и вновь убеждался, что иначе поступать было нельзя. Одно дело — уйти на Играх Ариев от случайных союзников, которые тебя предали. Совсем другое — бежать от собственной гвардии, от Рода, во главе которого стоишь и которому присягнул, от собственного выбора, который либо вознесет на вершине, либо бросит на дно пропасти.