Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 35

Лимузин медленно катился по широкой улице, и я смотрел на Псков за темным стеклом — на вычищенные тротуары, по которым сновали первые горожане, на шикарные фасады купеческих домов и яркие фонари, разгоняющие мрак серого февральского утра. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, что прошлой ночью в Кремле едва снова не сменилась власть.

— Воевода — своеобразный человек, — нарушил тишину князь Волховский, обратив на меня взгляд льдисто-голубых глаз. — Но он единственный, которому я доверяю как самому себе. Единственный, кому я вообще доверяю, если уж говорить честно. Его услуги дорого тебе обойдутся, и решать тебе — принимать их или нет. Я лишь помогаю тебе сохранить лицо и удержать власть, пока она не ускользнула из твоих рук вместе с жизнью.

— Меня смущает цена, которую я буду вынужден платить за помощь вам, — ответил я, сделав ударение на последнем слове. — С каждым днем она становится все выше и выше. Мне кажется, что рано или поздно наступит момент, когда я буду должен больше, чем смогу отдать…

Это звучало не очень уместно в разговоре с человеком, которому я был обязан жизнью. Но я устал взвешивать слова, и ночь без сна лишь поспособствовала этому. Периодически я перестаю притворяться и начинаю говорить то, что думаю. Не лучшее качество для Апостольного князя, но пока его можно оправдать молодостью и горячностью.

— Мы это уже обсуждали, — отмахнулся старик не без раздражения. — С правнуками моими расплатишься, мне уже ничего не нужно!

Я глядел на сухопарую фигуру старого князя и не мог отделаться от мысли, которая неотступно преследовала меня со вчерашнего дня. На казарменной площади сражался не он, а кто-то другой. Кто-то несравнимо более сильный, быстрый и смертоносный. Тот Волховский, которого я постоянно видел с тростью в руках, был лишь маскировочной личиной другого существа, природу которого я не мог до конца осмыслить.

Лимузин плавно затормозил, и я посмотрел в окно.

Здание воеводства располагалось на оживленной улице среди богатых купеческих домов и было обнесено невысокой кованой оградой. Оно было построено из серого гранита в глубине заросшего вековыми елями двора и в тусклом свете зимнего утра казалось почти черным.

Над главным входом, меж двух колонн, красовался бронзовый Имперский герб. Под гербом несли вахту два имперских гвардейца. Они стояли по обе стороны широких ступеней и смотрели прямо перед собой с выражением профессиональным безразличия на лицах. Ни один из них не двинулся с места при нашем появлении, но ажурные кованые ворота начали медленно открываться.

— Нас ждут, — сказал я, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Разумеется, — отозвался Волховский, усмехнувшись.

Лимузин мягко тронулся, въехал во двор и остановился перед широким крыльцом. Водитель выскочил из-за руля с той профессиональной расторопностью, которая свидетельствовала о многолетней выправке, бросился к двери и распахнул ее, склонившись в коротком подобострастном поклоне.

Волховский поморщился, но ничего не сказал — молча выбрался из салона, опершись неизменной тростью о вычищенные до блеска гранитные плиты двора. Старый князь выпрямился — медленно, без спешки и бросил оценивающий взгляд на гвардейцев. Я вышел следом за ним, встал рядом, и мы застыли в ожидании.

В то же мгновение высокие дубовые двери распахнулись, и на пороге появился дородный седовласый мужчина. Он был без шапки, несмотря на мороз, в полном боевом облачении и с коротким церемониальным мечом на правом бедре.

Воевода вышел нас встречать лично — неслыханная честь. Такой жест был оказан не мне, восемнадцатилетнему Апостольному князю с десятком рун на запястье и скандальной репутацией, а члену Императорского Совета, князю Владлену Волховскому. Честь тихая, ненарочитая — без парадного строя, без торжественности, но от того не менее красноречивая.

Воевода посмотрел на старика, и его крупное, обветренное лицо с густыми кустистыми бровями, длинными бакенбардами и глубокой ямочкой на подбородке начало расплываться в улыбке. Глубоко посаженные серые глаза блеснули, и он перевел взгляд на меня — оценивающий и намеренно небрежный. Это был взгляд человека, привыкшего оценивать бойцов, слуг и лошадей и ситуации одним и тем же образом.

— Я еще не знаю тебя, парень, — весело произнес он, обращаясь ко мне, — но вижу, что твой охранник — сам Владлен Волховский!

Воевода тряхнул густыми седыми кудрями, повернулся к старому князю и сграбастал его в медвежьи объятия. Несколько секунд они стояли, не двигаясь: богатырь в имперском военном мундире и сухой старик в черном пальто. Затем воевода резко отстранился и похлопал князя по плечам — ладонями размером с малый боевой щит.

— Если бы я не знал тебя с той поры, когда ты за банщицами отца подглядывал, снес бы голову не задумываясь, — ответил ему Волховский, мягко улыбнувшись.

— Мы вместе подглядывали, — немедленно возразил воевода, снова широко улыбнувшись. — А тех двух близняшек, которых мы потом…

Волховский красноречиво кашлянул и скосил взгляд на меня.

Воевода осекся. По его лицу пробежала тень смущения — неожиданного, почти детского, совершенно не вязавшегося с обликом матерого рунника, который видел на своем веку достаточно, чтобы не стесняться ничего и никого.

— Да, были дни веселые, — произнес он, справившись со смущением, и снова обратил взгляд на меня. — Олег Псковский, я полагаю? В девичестве Изборский?

Я вздрогнул словно от укуса и нахмурился. Правая рука рефлекторно дернулась к рукояти меча, висящего на поясе, и я усилием воли разжал пальцы, прежде чем они успели сомкнуться на гарде. Руны на запястье обожгли жаром — предупреждающим и тревожным. Мое тело отреагировало на шутку, граничащую с оскорблением, быстрее, чем разум. Игры Ария превратили меня в бойца, который сначала обнажает меч, и только затем думает.

— Не кипятись, парень, — воевода вскинул руки в примирительном жесте. — Привыкай к моим шуткам. Их либо терпят, либо уходят. Лучше терпеть — у тех, кто ушел, шансов сюда вернуться нет!

Он шагнул ко мне и легко похлопал меня по плечу. У меня чуть не подкосились колени, и я с трудом удержался на ногах. Старик продемонстрировал Силу, которую ему дарили как минимум пятнадцать рун, спрятанных под широким рукавом мундира.

— Воевода Велен Гросский к твоим услугам, — произнес он. — Наслышан о тебе, безусый герой. Десятирунник в восемнадцать лет — большая редкость. У меня в твоем возрасте было всего шесть.

Старик сделал паузу, в которой запросто мог уместиться пространный монолог. Он молчал именно столько, сколько нужно, чтобы слушатель начал заполнять тишину собственными мыслями.

— Такие, как ты, в старости берут двадцатую руну и прозябают на пенсии в Имперском Совете, как Владлен! — он кивнул на Волховского и подмигнул ему. — Ты тоже там окажешься, если выживешь! А это, насколько я понимаю, пока под большим вопросом!

— Об этом мы и пришли поговорить, — быстро сказал Волховский, не дав мне возможности официально представиться в ответ.

Воевода скосил взгляд на старого князя.

— Есть проблемы? — осведомился он, картинно вскинув густые седые брови.

— А то ты не знаешь⁈ — хмыкнул Волховский.

— Пацан со своими гвардейцами Кремль не поделил? — криво улыбнувшись, спросил Гросский и снова посмотрел на меня. — Бывает!

Воевода пожал плечами — широкими, как у портового грузчика. Пожал с тем философским спокойствием, которое приходит, когда ты повидал достаточно, чтобы понять, что мир в своих причудах непостоянен, а люди всегда предают друг друга.

— Мы так и будем задницы морозить, или зайдем в дом? — громко спросил он.

— Замерз я уже — страсть как замерз, — сказал я, нарочито резко передернул плечами и улыбнулся. — Еще пара минут, и не видать мне двадцатой руны — помру прямо здесь, от холода. И Совета тоже не видать — как собственных ушей!

Воевода помолчал еще мгновение — потом одобрительно хрюкнул, оценив мой ответ и, видимо, сочтя его приемлемым.