Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 49

Подвал наполнился запахом — густым и тяжелым, отдающим металлом. Он бил в ноздри, обволакивал горло и оседал на языке солоноватым привкусом, от которого сводило челюсти.

Алексей обернулся и снова посмотрел на меня. Его лицо исказилось от боли — внезапной и пронзительной, выкручивающей черты в гримасу, которая не имела ничего общего с физическим страданием. Это была боль иного рода — та самая, которую я испытывал при получении каждой новой руны. Боль перерождения, боль трансформации, когда Сила прорывается в тело с жаром, от которого хочется выть, словно дикий зверь.

Алексея вздрогнул всем телом, словно его ударили невидимым кулаком прямо в грудь. Меч выпал из ослабевших пальцев и ударился о камень с протяжным звоном. Парень тяжело рухнул на колени, а затем его фигуру окутало неоновое свечение.

На лице Волховского вспыхнули золотые разводы — тонкие, ветвящиеся, похожие на узоры инея на зимнем стекле. Они ползли по скулам, по лбу, по подбородку, спускались по шее на грудь, забираясь под рубашку, и каждая линия пульсировала в такт бешеному сердцебиению.

Его единственная руна полыхнула на запястье белым золотом, и рядом с ней, сквозь кожу, начал проступать контур второй. Он проявлялся медленно и мучительно, словно невидимая игла выжигала его изнутри, — линия за линией, штрих за штрихом, изгиб за изгибом.

Алексей захрипел, его пальцы заскребли по камню, а спина выгнулась дугой, словно тело пыталось вывернуться наизнанку, чтобы избавиться от раздирающей его Силы. Я знал эту боль и помнил каждую свою руну — от первой до одиннадцатой.

А потом рунный свет угас. Золотые разводы на лице Алексея побледнели и исчезли, оставив после себя лишь едва уловимый, матовый отсвет — призрачный след Силы, которая нашла новое вместилище. Неоновый кокон истончился, распался на отдельные нити и растворился в сыром подвальном воздухе.

Вторая руна на запястье Волховского горела ровным, уверенным золотом. Она была ярче первой и пульсировала в унисон с его бешеным сердцебиением, которое я слышал даже на расстоянии. Контуры символа были четкими, безупречными, словно выведенными рукой древнего каллиграфа.

Алексей медленно поднялся с колен. Движение получилось рваным и неуклюжим — его тело еще не привыкло к новой порции Силы, наполнившей мышцы непривычным жаром. Постоял несколько секунд, опустив голову и тяжело дыша, а затем выпрямился. Затем нагнулся и поднял меч.

Алексей перехватил рукоять правой рукой, поднял окровавленный клинок перед собой и отсалютовал мне точным, выверенным движением и сделал шаг вперед. Он прошел мимо нас с Гдовским молча, едва не задев меня плечом. Его удаляющиеся шаги за спиной звучали, и по коридорам и зарешеченным камерам гуляло эхо, множа каждый удар каблука о камень в дробную, постепенно затихающую барабанную дробь.

— Не за что! — съязвил Гдовский, нарушив молчание первым. — Хорошо поговорили!

Голос бывшего наставника прозвучал нарочито бодро и беззаботно. Он оттолкнулся плечом от стены, повернулся и задумчиво посмотрел вслед Алексею. Серые глаза сузились, а между бровями пролегла глубокая вертикальная складка — это был верный признак того, что Гдовский о чем-то напряженно думал.

— Тащишь за яйца к вершине рунной лестницы очередного Свята? — задумчиво спросил он.

Вопрос ударил точно в цель — Гдовский всегда умел бить словом не хуже, чем клинком. Ярость вспыхнула в груди мгновенно — горячая, острая и ослепляющая. Она поднялась из глубин сознания, как кипящая магма, и руны на запястье откликнулись, мгновенно полыхнув жаром. Я стиснул зубы и подавил зарождающуюся вспышку гнева.

— Если бы это сказал кто-то другой, лишил бы его этих самых яиц, — ответил я, постаравшись, чтобы голос прозвучал ровно.

— Прости, княже, постоянно забываю, что ты уже не кадет, а я — не твой наставник, — примирительно заявил Гдовский и повернулся ко мне.

Он произнес эти слова с иронией, не скрывая усмешки, — той самой усмешки, которая на Играх могла означать что угодно: от одобрения до предупреждения. И мне это понравилось. Мне было жизненно необходимо, чтобы рядом находились люди, способный разговаривать со мной, как с равным, а не расточать фальшивый пиетет и лизоблюдство, как чиновники всех мастей. Их медоточивые голоса, их подобострастные улыбки и поклоны, их «ваша светлость» и «как прикажете, князь» вызывали у меня тошноту.

— Все нормально, главное — на людях не забывай, что у меня на одну руну больше, — ответил я иронией на иронию.

— На всю одну, — кивнул Гдовский, и усмешка на его лице стала шире — обнажив крупные ровные зубы, которые удивительным образом сохранились все, несмотря на десятилетия службы и боев. — Одна руна — подумать только!

— Одна руна — это разница между жизнью и смертью, как ты сам учил, — парировал я.

Гдовский одобрительно кивнул, и мы зашагали по коридору вслед за удалившимся Алексеем.

— Тобой движет чувство вины, понимаешь? — сказал Гдовский серьезно, когда мы миновали второй поворот и начали подниматься по узкой винтовой лестнице.

Его голос утратил прежнюю ироничность и стал жестким — он больше не шутил.

— Тебе нужен кто-то слабее тебя, — продолжил он, не дождавшись моего ответа, — кто-то, кого ты будешь держать подле себя, защищать, спасать, холить и лелеять!

Слова его были точными и беспощадными — такими, какими бывают только слова человека, который знает тебя лучше, чем ты знаешь себя. Знает, потому что провел с тобой бок о бок месяцы на Полигоне, видел тебя в минуты отчаяния и триумфа, в крови и в слезах, когда все маски сброшены, а душа обнажена.

— Возможно, все так и есть, — признал я, поднимаясь по ступеням и ощущая, как свежий прохладный воздух наполняет легкие, — но помимо всего прочего, я убил его брата…

— Убил на Играх, — перебил меня Гдовский и нахмурился, остановившись на ступеньку выше и обернувшись ко мне. — Даже Волховские относятся к этому как к естественному ходу вещей.

— Как раз в этом я не уверен, — ответил я, вспомнив многочисленные разговоры с Ладой — долгие, осторожные, полные недомолвок и пауз, в которых таилось больше смысла, чем в словах.

После первой встречи Лада никогда не обвиняла меня в смерти Александра. Но иногда, в редкие моменты, когда она погружалась в раздумья, в ее глазах ясно читался вопрос, который она никогда не задаст вслух. Молчание Лады было красноречивее любых слов.

— Дело не только в чувстве вины — все гораздо проще, — продолжил я, когда мы преодолели последний пролет и вышли на площадку перед массивной дверью, ведущей на первый этаж дворца. — Мне нужен рядом кто-то нормальный. Похожий на того, кем я был до Игр. И как только я вижу перед собой такого парня…

— Могу еще одного подкинуть — Военега Вронского, — сказал Гдовский с неизменной усмешкой на устах и толкнул дверь плечом.

— Благодарю — мне Алексея хватает! — отмахнулся я, выйдя следом за Гдовским.

— Это тот самый дерзкий парень, которому ты едва не снес голову на площади — обязательно присмотрись к нему! — продолжал гнуть свое Гдовский. — Из него получится хороший командир!

Парень, назвал меня псковским отродьем перед строем Имперских гвардейцев и даже не моргнул, когда мой клинок уперся ему в горло. Парень, которого я пощадил, живым будет стоить дороже, чем, чем мертвым. Если, конечно, удастся его приручить.

— Ладно, присмотрюсь — дерзкие мне нравятся, — я кивнул, признавая правоту наставника. — Пойдем лучше наверх, на смотровую башню, я покажу тебе Псков таким, каким ты никогда его не видел…

Повинуясь внезапному порыву, я повел Гдовского на вершину смотровой башни. Мне нужен был ветер — холодный, жесткий, вышибающий из легких подвальный мрак и из головы — навязчивые образы отрубленных голов, катящихся по каменному полу.

В последнее время я проводил на башне много времени, потому что только здесь чувствовал себя уединенно и свободно. Здесь, на высоте, где ветер дул постоянно и нещадно, и куда не долетали ни голоса чиновников, ни шаги просителей, ни стук в дверь с неизменным «ваша светлость, документы на подпись».