Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 50

Вечерний Псков лежал перед нами словно на ладони. Город раскинулся от стен Кремля до дальних окраин, тонущих в синеватой зимней дымке. Улицы, узкие и извилистые в старой части, постепенно становились, и с высоты башни они казались венами и артериями огромного живого организма, по которым вместо крови текли потоки машин и людей.

Безрунный мир жил своей жизнью — параллельной нашей, существующей рядом, но словно в другом измерении. Мир, который не беспокоился о Прорывах, рунах и вечных Играх Ариев. Спокойный и добрый мир, который все не канул в лету лишь благодаря нашему — жестокому, залитому кровью миру ариев, принимавших на себя удары, предназначенные всему человечеству.

Вечерние огни начинали зажигаться — один за другим, как звезды на затянутом тучами небе. Фонари вдоль центральных улиц разгорались желтым, витрины магазинов и лавок светились теплым оранжевым, а в окнах жилых домов мерцали разноцветные отблески телеэкранов. Город словно надевал вечернее, расшитое яркими огнями платье, и в этот момент был особенно красив.

Псков дышал. Дышал ровно и спокойно, как спящий ребенок, не подозревающий о чудовищах, которые прячутся в темноте. И именно ради этого мирного дыхания мы — арии, существовали. Ради этих узких улочек, ароматного дыма, стелящегося над крышами, ради приглушенного смеха людей, ежедневно проходящих мимо стен Кремля и не задумывающихся о том, какая цена уплачена за их безмятежность.

— Красиво, но на Полигоне мне нравилось больше, — тихо сказал Гдовский, облокотившись на каменный парапет и разглядывая подсвеченную вечерними огнями панораму.

Лицо бывшего наставника в вечернем свете казался моложе, чем обычно: морщины разгладились, скулы обозначились резче, а в глазах, обычно цепких и жестких, проступило что-то мягкое, почти ностальгическое. Полигон был для него домом — единственным местом, где он чувствовал себя на своем месте. Местом, где правила были просты: сражайся и выживай. Местом без интриг, лизоблюдов, бумажной волокиты и подковерной возни.

— Извини, что вытащил тебя из твоего уютного мирка, — сказал я, встав рядом и опершись на парапет.

Мне очень хотелось вывести бывшего наставника на откровенный разговор и услышать его историю, расказанную Волховским-страшим, из первых уст. Узнать, почему десятирунник добровольно заточил себя на Полигоне, обучая мальчишек убивать друг друга. Узнать, от чего он на самом деле бежал, и какие Твари вальсируют в его душе. Но я не решился. Некоторые двери лучше не открывать, пока тебя не пригласят войти.

— Не за что извиняться, — пожал плечами Гдовский. — Император вытащил тебя, а ты — меня. Нельзя же вечно прятаться от Тварей, одолевающих нас изнутри…

— Нельзя… — согласился я.

Мы помолчали. Ветер усилился — швырнул в лицо горсть колючих снежинок и загудел в бойницах протяжным, заунывным звуком. Внизу, на казарменном дворе, еще тренировались гвардейцы — их маленькие фигурки перемещались по белому полю двора, сталкивались, отскакивали друг от друга, и стук тренировочных мечей долетал сюда ломким, прерывистым перестуком.

Гдовский проследил за моим взглядом и вытянул руку, указав на плац.

— Мне не нравится твоя затея собрать из желторотых заложников княжескую гвардию, — сказал он прямо, без обиняков, как привык говорить на Полигоне. — Я, конечно, сделаю все, что смогу, ты меня знаешь, но собрать вертолет из говна и палок получается далеко не всегда…

— Они не желторотики — все прошли Игры, — ответил я, не отрывая взгляда от казарменного двора. — Да и выхода другого не было, ты же знаешь. У нас обязательно все получится — иначе просто не может быть!

Последняя фраза прозвучала с убежденностью, которой на самом деле я не ощущал. Князь не имеет права на сомнения — по крайней мере, на те, которые произносятся вслух. Сомнения князя — это яд, который отравляет тех, кто стоит рядом, и подтачивает фундамент, на котором держится власть.

— Мы будем бессмертными и никогда не умрем⁈ — спросил Гдовский и одарил меня полным иронии взглядом человека. — Эх, где мои семнадцать лет…

— Мне почти девятнадцать, — поправил его я. — А когда смотрю на беззаботных сверстников-безруней, гуляющих по Пскову, кажется, что уже все тридцать — не меньше…

Это была правда. Я вспомнил парней и девчонок моего возраста, которые гуляли по улицам Пскова — смеющихся, обнимающихся, бросающих друг в друга снежками — и вновь почувствовал себя стариком, подглядывающим за чужой молодостью через мутное оконное стекло.

Они жили по-настоящему, не задумываясь ни о рунах, ни о Тварях, ни о том, переживут ли они следующую неделю. А я стоял на вершине башни — с одиннадцатью рунами на запястье, с чужой кровью на совести и с грузом ответственности на плечах, который согнул бы и более взрослого.

— Перед лицом каждодневной смертельной опасности арии быстро взрослеют, — пожал плечами Гдовский, — а с таким количеством рун на запястье…

Он не закончил фразу, повернулся ко мне и посмотрел на мою левую руку.

— У новоиспеченных гвардейцев мало рун, — задумчиво произнес Гдовский и перевел взгляд на парней, тренирующихся внизу. — Их тоже за яйца на рунную вершину потащишь? На такую ораву смертников не напасешься…

Он произнес это вскользь, но за кажущейся легкостью тона скрывался серьезный вопрос. Шесть десятков ариев. У большинства — по две-три руны. Чтобы превратить их в боеспособную силу, каждому нужно минимум пять, а лучше — шесть или семь. А каждая новая руна — это чьи-то смерти. Где я собираюсь взять столько приговоренных?

— Предлагаю решать проблемы по мере их поступления, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Сначала превратим в команду эту партию ариев, а затем возьмемся за расширение гвардии…

Ответ был уклончивым — я сам это понимал. Правда заключалась в том, что у меня не было решения этой проблемы. Была лишь надежда — смутная, иррациональная, замешанная на интуиции, а не на расчете, — что все сложится само собой, что в Прорывах мы убъем немало Тварей, и нас ожидают сражения с не только с ними, но и с людьми.

Гдовский резко повернулся и пристально посмотрел мне в глаза. Его взгляд из задумчивого стал острым и пронизывающим, словно он пытался добраться до моих мыслей напрямую, минуя слова и витиеватые фразы.

— Олег, зачем все это? — тихо спросил он. — Что ты задумал?

Можно было соврать. Отделаться общими фразами о защите Псковщины, о долге перед народом и верности Императору. Гдовский бы не поверил, но принял бы — как принимают условности игры, в которую вынуждены играть все арии от мала до велика. Можно было промолчать, отшутиться или перевести разговор на другую тему, но мой бывший наставник хотел услышать правду, и в моих же интересах было ее озвучить.

— Я хочу изменить Империю! — чуть помедлив, признался я.

Гдовский ничего не ответил. Он просто стоял и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочесть. Ветер трепал его волосы, снежинки оседали на плечах мундира, а в серых глазах не отражалось ничего — ни страха, ни удивления, ни осуждения. Ничего, кроме холодного, пристального внимания.

— Захватить, чтобы изменить, ты хотел сказать? — наконец нарушил молчание Гдовский и вскинул брови.

— Нет, силовой захват власти не входит в мои планы! — заверил я своего бывшего наставника и посмотрел ему прямо в глаза. — Если мои догадки о том, что ждет нас в ближайшем будущем верны, то она сама упадет в мои руки, словно спелое яблоко!