Тексты без страха и упрека. Превращаем магию в систему - Звонцова Екатерина - Страница 14

Еще можно вспомнить, например, роман Евгении Сафоновой «Белая королева», который состоит в том числе из вставных новелл: главная героиня путешествует по разным локациям, собирая подсказки для финального поединка со злодейкой, — и закономерно, что все, к кому она обращается за помощью и информацией, подкидывают ей разные кусочки прошлого.

Такая композиция воспринимается сложнее, чем шахматная: читателю предстоит сделать много работы по выстраиванию логических цепочек и сортировке разрозненных эпизодов в памяти. Но эта работа завораживает, а эмоциональный эффект от нарастания напряжения может быть невероятно сильным! Все-таки каждому из нас нравится быть умным!

Необычное название композиции «расёмон» берет начало с одноименного фильма Акиры Куросавы, который выстроен схоже. В чем суть? Мы рассказываем одну историю несколько раз, акцентируя внимание на разных деталях и окрашивая ее разным эмоциональным фоном, — но да, это всегда примерно та же история, которая вертится вокруг одного события.

Что касается паровоза, это вариант, при котором разные персонажи рассказывают одну историю, но каждому доверен только кусочек: например, с кем-то мы проходим завязку, с кем-то — несколько микрособытий, с кем-то — следующие несколько, кому-то достается кульминация. Поделившийся своим кусочком персонаж продолжает сюжетный путь, но уже не на правах рассказчика, а просто как действующее лицо, а может, и не продолжать, если, например, умрет. Это может выглядеть интересно, и да, расёмон и паровоз не случайно в одном разделе: их удобно сочетать.

Например, текст Аси Володиной «Протагонист» написан с элементами и расёмон, и паровоза. Здесь история вертится вокруг самоубийства подающего надежды студента в престижном университете. Мы по-разному смотрим на эту трагедию: глазами его девушки, его преподавателя, его психолога, его матери, декана и еще нескольких героев, на каждом из которых утрата оставила свой отпечаток. Несколько персонажей возвращают нас прямо в момент трагедии и показывают ее разными глазами; другие же ведут за руку в прошлое — или в будущее. Заново соберутся вместе они уже только в финале.

Когда нам может пригодиться расёмон? Когда в основе сюжета не так много событий или вообще какое-то одно, то есть когда нам важнее эмоциональный резонанс, который одно событие создает в разных людях. Можем представить это как камешек, который бросают в воду, а от него разбегаются круги. И на каждом круге у нас будет грустить, радоваться, злиться или винить себя тот или иной персонаж. Композиция больше подходит интеллектуальной, экспериментальной психологической прозе, но так же можно здорово выстроить, например, детектив, и кинематографисты уже это делают. Через расёмон развивается сюжет культового мультфильма «Правдивая история Красной Шапки», где историю нападения на невинную старушку мы узнаём глазами и Шапки, и Волка, и Дровосека — и собственно глазами жертвы, которая не такая уж жертва. Взгляды, ценности, цели, страхи персонажей здесь настолько различаются, что ты как будто проживаешь четыре разных истории. Но все они приходят к одному исходу и во всех есть повторяющиеся детали, которые и оказываются ключами к разгадке!

Выбирая расёмон, важнее всего позаботиться о разнообразных персонажах — с контрастными характерами, взглядами на мир и возможностью подсветить что-то с разных ракурсов. Читать одну историю несколько раз нам интересно, только если версии действительно непохожи — не только по наполнению, но и по подаче, эмоциям и детализации.

Что же касается паровоза, он подойдет нам, чтобы передать мозаичность. Например, это хороший вариант для романа в рассказах или для истории, где на пути к какой-то победе герои «выбывают» один за другим и поэтому не могут продолжить повествование. Неожиданные повороты это точно обеспечит, а «сюжетную броню» — то самое заблуждение, что главный герой никогда не умирает, — разрушит. Но что бы вы ни выбрали, важно, чтобы из кусочков складывалась цельная структура и линии всех рассказчиков получили завершение — пусть даже в главах, написанных уже от другого лица.

Здесь снова должна быть шутка: про то, что писатели, как коты и попугаи, любят играть с зеркалами! Из-за того что все мы играем по-разному, дать зеркальной композиции четкое определение, как другим, сложновато. Попробуем так. Это композиции, где:

• в начале и в конце повторяется в точности похожий — или похожий, но перевернутый вверх тормашками — крупный сюжетный элемент;

• в конце мы возвращаемся к началу или «зацикливаем» что-то в середине;

• внутри истории крупные сюжетные блоки зеркалят друг друга отдельными деталями.

Первый вариант мы в каком-то смысле встречаем в «Евгении Онегине»: сначала Таня пишет Жене, потом Женя — Тане, и оба остаются во френдзоне. Есть он и в «Питере и Венди» Джеймса Барри: в начале к Венди в комнату начинает залетать таинственный пацанчик в одежде из листвы, а в конце он летает уже к ее дочери и ведет с ней те же беседы. Зеркальность здесь нужна для раскрытия простых, но важных идей: «Все возвращается бумерангом», «Эхо от громкого звука бывает долгим», «Дважды в одну реку не войти — даже если кажется, что можно».

Второй вариант часто подразумевает игры со временем — либо магические и научные (петли, «дни сурка» и прочее), либо психологические (застревание в травме, возвращение к травмирующему эпизоду). Магические игры со временем мы встречаем, например, в «Темной Башне» Стивена Кинга — после драматичного финала седьмого тома стрелок Роланд, пожертвовав слишком многим, но так и не сумев спасти свой сломанный мир, буквально возвращается к началу первого тома. Наука подстерегает нас в «Сороке на виселице» Эдуарда Веркина: герои, прилетевшие в таинственный НИИ на далекой планете, проживают один день трижды, потому что в здании работает хитрый пространственно-временной прибор, актуатор. На психологической игре построен мой роман «Теория бесконечных обезьян»: в прологе и эпилоге мы видим одно событие — главный герой, редактор Павел, приезжает в гости к своей возлюбленной писательнице Варе делать предложение, но находит под окнами ее труп. Только вот пролог мы читаем от его лица (и плачем), а эпилог — от ее (и обретаем какую-то надежду).

Такие композиционные решения могут как (в случае с Роландом) вселять некое чувство безнадеги, так и напоминать (в случае с Павлом): то, что кажется ужасно тяжелым, на самом деле рано или поздно кончится. И ты снова научишься дышать. В случае же «Сороки на виселице» «день сурка» помогает нам раскрыть героев в разных обстоятельствах, хорошенько попугать читателя, а также подготовить финальный твист: наглядно показать, чем чреваты проводимые в этих краях опыты. Ведь там, где одни персонажи всего лишь трижды прогуляются по призрачным холодным долинам, другой может прыгнуть с крыши или задушить собственного кота…

Третий вариант может нам пригодиться, когда мы хотим показать, как одни и те же факторы или события влияют на разных людей — например, когда мы пишем поколенческие или исторические романы, масштабные саги. Зеркальные элементы прослеживаются во «Властелине колец», когда нам показывают взаимодействие с Кольцом Власти Исильдура, Смеагорла, Бильбо и Фродо. Их можно вычленить в моем романе о Бетховенах «Письма к Безымянной», когда мы читаем о том, как отец воспитывал маленького Людвига и как — очень-очень похоже! — обращались в семье с маленьким Моцартом, кумиром Людвига. На зеркальности во многом построен роман «Было у него два сына» Дениса Лукьянова. Здесь два юноши растут примерно в одну эпоху, но в разных локациях: российская глубинка и Нью-Йорк. Петя и Генри сталкиваются с похожими вызовами: неполные семьи, невозможность творчески реализоваться, одиночество, суеверия значимых взрослых, глобальные события вроде терактов, — но из-за разных сопутствующих факторов, менталитетов и складов ума все же становятся абсолютно разными людьми. Зеркальность здесь запускается ровно с первой трети книги и четко прослеживается композиционно. Сначала мы читаем историю взросления Пети — с брошенной художественной школой, взрывами многоэтажек и метро, буллингом, ускользающей матерью и ее глупыми гороскопами — до случайной встречи с Генри. Затем мы читаем историю Генри — с заметенным под ковер желанием рисовать, с горем 11 сентября, с осторожностью в поиске друзей, с вечно занятым отцом и чересчур воцерквленной няней — до случайной встречи с Петей. И только когда они встречаются, запускается ключевой сюжетный виток, на котором зеркальные осколки снова и снова будут сталкиваться, пока это не приведет к трагедии.