Тексты без страха и упрека. Превращаем магию в систему - Звонцова Екатерина - Страница 33

• Призрак (коммунизма в том числе). Это персонализированный антагонист или идея, которые действовали в прошлом, но уже умерли/исчезли, и в тексте проявляется только урон: травмы героя, поломанные миры, не отпущенные отношения с мертвецом. Призрака можно выделить отдельно, так как он «подгружает» в текст дополнительный мотив отпускания прошлого, и на этом мотиве может строиться больше, чем на непосредственной борьбе. Например, Леша, главный герой романа Александры Шалашовой «Камни поют», в прошлом, живя в детдоме, состоял в неоднозначных, болезненных отношениях со своим учителем Лисом. И хотя на момент сюжета Лис арестован по политическим мотивам и ждет местного варианта казни (в этой версии мира всех оппозиционеров стирают из народной памяти), Леша «застрял» в этих отношениях. Особенно болезненным «застревание» ощущается потому, что почти все время до ареста он, очарованный добротой и обаянием Лиса, не то чтобы осознавал манипулятивность, неискренность и потребительскую природу этой связи. Осознание «прогружается» по мере того, как близится суд.

В одном тексте могут уживаться сразу несколько антагонистических сил, а уровни конфликта неизбежно взаимопроникают друг в друга — с какого бы вы ни начали, остальные будут на него влиять.

Изначально «бесконфликтные» персонажи, попав в глобальное внешнее событие, скорее всего, столкнутся с внутренними вызовами и сложностями в отношениях. Персонажи с, казалось бы, неразрешимыми внутренними/межличностными конфликтами, возможно, найдут выход в глобальном конфликте. Внутренние конфликты приводят к ссорам, межличностные могут плодить тараканов. Иногда, чтобы потерять друга, нам достаточно разойтись во взглядах, когда начнется война, а иногда простить предательство любимого помогает только его гибель в схватке с гигантской змеей.

Отдельно важно понимать это, если наш конфликт действительно глобален (война, апокалипсис и т. д.), а персонажи — политики, офицеры, дипломаты. Выстроить им реалистичные внутренние и межличностные конфликты без недекоративного, продуманного внешнего конфликта не получится: они ведь и есть его «винтики». На разрешении или неразрешении этого конфликта будет строиться их идентичность, и не факт, что они вообще смогут «оторвать» себя от глобальных вещей и воспринимать личные цели вне общественных. А какие конфликты можно строить именно на этом, м-м-м!

Так, например, происходит в моем романе «Берег мертвых незабудок» — один из главных героев, графский сын Вальин, рожден смертельно больным. Он добрый, ответственный, неглупый, но особо не выдающийся мальчик. У него все шансы на неплохую жизнь в рамках своих ресурсов: для престола есть крепкий и амбициозный старший брат, для постепенного излечения — возможность стать жрецом бога-целителя. Но ни жречества, ни исцеления Вальину не видать: брата, как и всей семьи, в скором времени не станет, ведь из-за неурожаев, заигрываний с темными силами и политического кризиса в регион придут бунты. Региональную, а потом еще и королевскую власть наследовать придется, а обиженный бог, только-только начавший лечить Вальина своей милостью, насыплет еще симптомов, с горкой. При этом возможности отказаться от короны у Вальина нет: заменить его некому, любовь к отцу не дает бросить земли «вслепую», верные люди обещают во всем быть опорой и советчиками, даже невесту уже подобрали чудесную… И снова: конечно же, надежные люди окажутся не такими надежными, невеста — наказанием, а земли начнут просто разваливаться, потому что вассалы ведут себя совсем иначе без сильных рук прежней королевской династии. В целом весь путь Вальина — мучительная борьба того самого «На мне висит общественное благо» и «Боже, как я хочу в отпуск. Навсегда». Его хорошо понимают трудоголики, хроники и ответственные начальники.

Вполне вероятно, что и у вашего героя-правителя будут похожие, хотя и порожденные другим контекстом заморочки. Помните тезис из главы о персонажах: богатые тоже плачут.

Конфликты не увязаны между собой по эмоциям и ставкам. Например, персонажи героически спасают мир, топча личных тараканов и жертвуя друг другом в бою, но мы не особенно видим картинки страданий этого мира и его прекрасные стороны. Мало объема. За картонную коробку, на которой просто крупными буквами написано «Родина», захочется сражаться… далеко не всем читателям. Мы же все-таки не коты.

Это проявляется и на личностном, и на межличностном уровне: если нам нужно, чтобы герой «запарился» или «вляпался» на пустом месте, его не стоит делать совсем уж пустым. Наверняка кто-то сказал ему достаточно спорных фраз или бросил достаточно косых взглядов, чтобы в какой-то момент это накопилось и ударило, особенно если отношения для персонажа значимы. Гарри, общаясь с Роном, долгое время не задумывается, что может быть объектом зависти: намеки на нее в первых трех книгах пусть есть, но безобидны, быстро «заминаются». Проблемы начинаются только на этапе Кубка Огня, когда осознание: «Рон всегда завидовал мне! Может, и со мной что-то не так, раз я не увидел?» — буквально бьет Гарри по голове. А ведь Джоан Роулинг всего лишь нужно было, чтобы Гарри остался с турнирными задачками один… Однако теперь он остался один еще и с внутренним конфликтом.

Кстати, о ставках. Эмоционально низкие ставки тоже портят конфликт. Но поскольку сам термин «ставки» часто понимают не совсем корректно, припомним-ка определение.

Итак, ставки — выходной результат тех самых возможностей и угроз, с которыми персонаж может столкнуться. В истории Фродо глобальная ставка — судьба мира, в истории Ромео и Джульетты — их хрупкое нежное чувство и покой их семей, а в «Клубе любителей книг и пирогов с картофельными очистками» — ненаписанная книга и историческая память. Ставки — одно из ключевых понятий креативного письма, и на старте использовалось оно упрощенно: спасают мир — значит, ставки высоки; спасают котенка — история с низкими ставками. И все было хорошо, пока отдельные преподаватели не начали смешивать ставки фактические — что на кону в принципе — и эмоциональные — насколько это важно для конкретного героя. Ну и добавлять, что «низкие ставки — это плохо».

Реальность такова, что мир можно спасать с постной физиономией, а котенка или уплывающие по реке трусы от купальника — так, что все будет искрить. Личные, эмоциональные ставки в нашем сюжете играют ключевую роль, потому что вовлечение в героя — один из ключевых элементов, удерживающих наше внимание. Фродо и Сэм, Леголас, Гимли и Гэндальф любят Средиземье, и поэтому нам интересно спасать мир с ними. Как бы красиво Толкин ни описал быт и природу, без героев мы не прониклись бы этим миром. Что же касается трусов от купальника… персонаж, чей кошмар — предстать перед целым пляжем с голой попой, вероятно, тоже будет стараться и бурно эмоционировать. Вот в эмоциональную-то сторону конфликта мы и должны поверить. Тогда ставка, даже маленькая, покажется нам очень, очень высокой.

О конфликте надолго забывают. В зависимости от романного сюжета конфликты обычно делятся на ключевые — те, для разрешения которых потребуется кульминационный взрыв, — и промежуточные, то есть микроконфликты. Они часто разрешаются раньше.

Пример микроконфликта — то, как в «Братьях Карамазовых» юный монах Алеша после смерти наставника постепенно меняет подход к религии; его вера становится менее слепой и наивной, он начинает верить в людей больше, чем в высшие силы. Однако с его переходом в эту позицию другие конфликты — преодоление «зажимов» в отношениях с семьей, поиск того самого способа быть, цитируя Камю, «святым без бога» — остаются. Ему потребуется много испытаний, чтобы найти путь деятельного служения добру.

Такие вещи — груз, который персонаж не сбросил по дороге, а честно тащит к финалу, — должны мелькать в тексте: в событиях, разговорах, тревожных мыслях, символизме, деталях. Алеше такие триггеры и проверки на прочность дает как раз общение: с циничным отцом, с воплощающей все соблазны мира Грушенькой, с «униженными и оскорбленными» жителями города из низших сословий. И особенно — со старшим братом Иваном, чей конфликт зеркалит Алешин: он тоже разуверился в Боге, тоже вроде бы стремится к добру и справедливости без Бога, но гордыня мешает ему действительно снизойти к нуждающимся в помощи (если это не априори безгрешные дети, а кто-то погрязнее, вроде самодура-отца, пьянчуг на улице или недалекой прислуги). Кстати, апогеем неразрешимости и вездесущести этого конфликта у Ивана и становится появление рядом черта, то ли всамделишного, то ли галлюцинации. И об этой детали Достоевский не забывает ни минуты. А вот Алеша черта не видит.