Громов: Хозяин теней – 7 - Демина Карина - Страница 13

Там не динамит, но один человек, который вскроет себе горло, разбивая границу между мирами.

– Прорыв – это хуже динамита, – согласился Орлов. – С тварями сложно. Их не видно, и вообще… дар против них не так, чтоб помогает. Мой во всяком случае. Но в свите есть Охотники.

– Больше для порядка, – Шувалов покачал головой. – Если прорыв где и случится, то не рядом с Романовыми. Само присутствие Государя защитит от кромешных тварей.

– А не от кромешных? – очень тихо спросил Метелька. – Если… если твари будут не оттуда?

Он указал на пол.

– А… – палец повернулся к небесам. – Там… тоже всякое ведь водится.

Вот-вот. И мне интересно.

А ещё… ещё почему-то подумалось, что у наследника, как и у Государя, свой целитель имеется. И как знать, сработает ли их чудесных дар, когда будет нужно.

Глава 7

Учёба.

Заговоры заговорами, но и от занятий нас никто не освобождал. Так что учёба идёт своим чередом.

Понедельник. И мы с латынью мучаем друг друга, заставляя наставника кривиться, вздыхать и мученически прикладывать ко лбу бледную руку. Но в итоге не двойка, что уже радует.

Ворон бодр и весел, будто ничего-то этакого накануне не было.

А Яр так и не вернулся.

Вторник.

Георгий Константинович ещё раз долго и занудно рассказывает о том, как важно поддерживать добрые начинания, которые волей государевой и наследника дают стране и, конечно, нам, неразумным, шанс…

И Яра всё ещё нет.

Орлов нервозен. И нервозность эта передаётся Шувалову, прорываясь сгустками силы. Их благо подъедает Призрак.

Честно пытаемся перенаправить лишнюю дурь в творческое русло и создать хотя бы набросок проекта. Проектов, потому что Георгий Константинович преехидно осведомился, работаем ли мы.

Работаем.

Правда, криво выходит. Нервы они такие. И все идеи вязнут, даже не дотянув до воплощения на бумаге. Никита язвит. Шувалов огрызается. Тени довольны. Лишней силы им перепадает с избытком.

Среда.

Эразм Иннокентьевич ко всеобщему тихому ликованию отменяет занудную лекцию, в которой, конечно, много полезного, но в такой форме, что нормальный среднестатистический мозг зависает. Вместо этого мы всем классом идём в лабораторию, где каждый, получив странную конструкцию в виде хрустального шара, пытается вызывать внутри оного движение.

Получается не у всех.

У меня вот не получается, хотя я честно сижу вперившись в шар взглядом. Да что там, я чувствую, как камень нагревается под ним, но толку? Муть внутри остаётся неподвижной. Метелька смахивает пот со лба и косится на довольных одноклассников.

У Серёги в поредевшем тумане мечется бледная лиловая искра. Елизар и вовсе выписывает зелёные вензеля. Кто-то там, дальше, вызывает мигания и моргания, росчерки, вспышки… В общем, почувствуй себя отстающим.

– Важна не сила. – Эразм Иннокентьевич застывает за спиной, отчего легче не становится. – Важна концентрация. Силы у вас с избытком, и контроль в принципе неплох, если окружающие вас люди не ощущают негативного воздействия, однако, как вижу, дозировать её вы не умеете.

Я вообще, как понимаю, ни хренища не умею, если сам, без теней.

– Минутку…

Один шар сменяется другим, и мне позволяют его коснуться. Внутри моментально начинает клубиться чернота.

– Вот видите? Это обычный измеритель уровня силы…

Голос Эразма Иннокентьевича заставляет остальных повернуться.

– Он реагирует просто на силовой поток, причём внешний эффект прямо пропорционален вашему воздействию, тогда как калибратор требует от вас умения выделить из потока нить, которую вы и должны протянуть к чувствительной поверхности, чтобы вызвать реакцию.

Ага. Вот прям взял и всё понял. Но киваю на всякий случай.

– И при превышении установленного порога силы просто сработает предохранитель, который и отсечёт…

Просто. И сложно. Нет, я понял, что от меня требуется, но понять – это полдела. А реализовать? Сила у меня была. Она даже текла туда, куда надобно. Вроде бы.

Но вот разделяться. Отделяться. Ужиматься. И вообще делать что-то иное она отказывалась. У меня аж спина вспотела, башка от натуги начала трещать, а оно никак.

– Что ж, – Эразм Иннокентьевич, обойдя всех по кругу, вернулся. И за спиною встал, вот как раз так, как я терпеть не могу. – Полагаю, случай сложный. Вам ведь доводилось силу применять?

– Да.

– И выплёскивали вы её щедро.

– Ну… как получалось.

– Пробовали формировать что-то?

– Так…

И что говорить? Правду и только правду? А можно ли? И нужно ли? И вообще стоит ли ему верить? Ладно, даже не ему, тут же любопытствующих целая лаборатория собралась. И все смотрят. Главное, понимаю, что им не столько мои потуги интересны, сколько факт, что у меня, такого наглого выскочки, ничего не получается.

Хоть ты тень прояви.

Нет, это не моё желание. Обычная подростковая придурь с надеждой хоть на минуту показать всем, какой ты крутой. И потому давлю её нещадно.

– Пробовали, – Эразм Иннокентьевич сделал свой вывод. – И не стоит стесняться, в конечном итоге рисунок вашего источника и степень развития каналов говорят сами за себя.

Ага, то есть та шаман-машина рассказала обо мне больше, чем я хотел бы выдавать.

– В конечном итоге для любого одарённого нормально изучать собственный дар. Точно так же, как новорожденное дитя изучает своё тело, размахивая конечностями или засовывая пальцы в рот.

Кто-то захихикал.

Так себе сравненьице.

– Одарённый, столкнувшись с естественными всплесками активности источника, поневоле учится контролировать собственную силу. Однако первые годы проблема спонтанных выбросов для многих актуальна.

А вот теперь не смеются.

– И само собой, что в какой-то момент появляется желание сформировать из рыхлой силы что-либо…

Он раскрыл ладонь и дунул. Крохотный вихрь заскакал на руке, наклоняясь то влево, то вправо. А потом, повинуясь воле Эразма Иннокентьевича, вытянулся, уплостился и изогнулся, превращаясь в серп.

– Этот момент крайне важен для обучения, поскольку выбросы силы и привычные методы её контроля напрямую связаны с формированием энергетического рисунка.

То есть это не я тупой, это просто пробел обучения?

– Кто из вас способен показать воплощение?

Эразм Иннокентьевич обернулся. И Елизар, поднявшись с места, вытянул сложенные лодочкой ладони, над которыми появилась проекция сердца.

Подозреваю, что человеческого, но это не точно.

Серёга встал рядом.

Ага. А у него шахматная ладья. И цвет знакомый такой, лиловатый. А я ведь, кстати, не спрашивал, что у него за дар. Хотя ладья и не чёткая, такая, у основания плотнее, а выше – размывается.

Огонёк свечи на кончиках пальцев.

И воздушный змей, что заплясал над головой Потоцкого, вызвав восторженный вопль. Красивый, зараза, получился!

Какой-то то ли шарик, то ли кубик грязного цвета и смущённое бормотание:

– Пока только так…

Искры разноцветные.

– Чудесно, – Эразм Иннокентьевич доволен. – Полагаю, сегодня вы все заслужили высший балл.

Радости стало больше.

– А теперь, Савелий, ваша очередь. Покажите, что ж такого вы воплощали, что теперь не способны оперировать малыми потоками.

Чтоб… и почему в этом вежливом вопросе чуется совсем не вежливая подстава? Я переглянулся с Метелькой. Хотя… мы ж уже не прячемся, так? Нам уже прятаться поздно? Поэтому я медленно выпустил из ладони тьму, позволив силе воплотиться в явь. А потом на глазах у одноклассников – буду врать, что не доставило это удовольствия, – сотворил саблю.

Махнул влево.

Вправо.

Неспешно так, красуясь, а потом крутанул, поднял над головой и опустил. Клинок с мягким сопротивлением прошёл сквозь дерево, и кусок стола с хрустом обвалился. Чтоб же ж!