Иди на мой голос - Ригби Эл - Страница 59

Я вынырнула из-под стола, положила ложку на салфетку и взяла с тарелки хлеб.

– Спасибо, Пэтти. Но боюсь, Эгельманн не перепутает тебя с твоим братом. Так что…

Раздался стук дверного молоточка. Пэтти выскочила в холл и вскоре вернулась, ведя за собой чумазого мальчишку в истрепанной одежде и нахлобученном на нос дырявом цилиндре. Лицо было частично то ли в саже, то ли в грязи, лишь по количеству сережек в ушах я узнала цыганенка Джека, помощника Артура. Мальчик помахал и, бесцеремонно пройдя к столу, ухватил кусок хлеба и два ломтя ветчины.

– Я это… – Прежде чем приняться за счастливо найденный завтрак, он решил все же доложить: – Мистер Сальваторе и мистер начальник полиции просили передать, что ждут вас через час в «Викторианской пышке» – это кофейня на Бейкер-стрит.

Я знала заведение, находящееся неподалеку от дома знаменитого Холмса. Что ж, мальчики выбрали старый сценарий, неудача ничему их не научила. Снова будет напичканное бесполезной полицией помещение? Но кое-что удивило меня еще больше.

– Мистер Сальваторе и мистер Эгельманн тебя послали? Они вместе?

Джек, занятый едой, неопределенно пошевелил пальцами и, проглотив кусок, ответил:

– Дома у мистера Сальваторе он был. Еще мистер Сальваторе просил вас взять вещь, которую вы должны отдать. Вот.

Попутно стащив со стола два куска сыра и начатую бутылку молока, он протопал мимо Пэтти в коридор. Только звук захлопнувшейся двери вывел мою новую соседку из оцепенения.

– Кто это? – возвращаясь за стол, спросила она.

– Джек. Странный, но, как Артур говорит, умница. Пора собираться, путь неблизкий, а, судя по туману… – я кинула взгляд в сторону окна, – гондол сегодня не будет.

– Лори. – Пэтти допила кофе и подняла на меня взгляд. – Я с тобой. Надоело дома.

– Мы будем вести слежку, и…

– Я тихонько! – Она схватила меня за рукав. – Совсем-совсем!

Спорить не хотелось, настроение испортилось окончательно. Поэтому я кивнула и отправилась собираться. Причесываясь перед зеркалом, я смотрела на отражение. За последние дни я осунулась, немного похудела и выглядела очень сонной. Хорошо, что Жерар не планировал пока фееричных постановок и не нуждался в помощи. А еще… как только все кончится, устрою себе опиумный вечер. Хорошо бы все кончилось сегодня.

Пэтти тем временем пришла в небывалое оживление. В Вене кофейни, кондитерские и «шоколадные дома» были основным местом досуга, надевать туда полагалось лучшее, и поэтому, когда по лестнице, подпрыгивая, сбежало завитое существо в платье с турнюром[37] и шляпке, я не особенно удивилась. Пэтти деловито потерла руки.

– Что берут на слежку? Лупу? Бинокль?

Я покачала головой, спрятала револьвер и направилась к двери.

– Внимательность, терпение и логику.

И еще странную тетрадь, которую я всю дорогу не решалась выпустить из рук.

«…Последняя нота – удивительно задорная – тает в воздухе. Публика, даже не дав тишине укрепиться, аплодирует. С места дирижера мне прекрасно видно: у многих в зале сияют глаза, исчезла некоторая сонливость, в какую погрузило их предыдущее сочинение. Определенно, я сделал правильный выбор, завершая программу вечера: есть особое, неповторимое, энергичное очарование в третьем концерте Баха. Хотя все партии здесь струнные, звучание пестро играет, сродни радуге. Но если радуга рано или поздно исчезает с неба, музыка Баха незримо живет уже больше полувека. Я вовсе не согласен с теми современниками, кто считает ее безнадежно устаревшей. Жаль, Баха редко исполняют. Даже этот концерт, если бы не случайная находка, мог бы пылиться в одной из библиотек Бранденбурга, как пылился почти все предыдущие полвека[38].

– Это было чудесно. Спасибо, Вольфганг.

Я давно укоренил традицию: по завершении концертов Венского Музыкального Общества лично благодарить исполнителей-участников, хотя бы тех, с кем успею перемолвиться словом. Я не знаю, важна ли эта благодарность, но точно знаю, что для меня невыразимо ценна помощь каждого. Общество, начинание чисто добровольное и существующее за счет пожертвований и сборов, не оплачивает эту помощь за редкими исключениями. Каждый флорин идет в поддержку вдов и сирот музыкантов, и многие одаренные мастера прекрасно понимают значимость фонда. Великий талант часто неотрывен от великого добросердечия.

– Не стоит благодарности. Я говорил не раз, участие в таком концерте – честь. Да и есть ли что-то чудеснее, чем играть Баха для тех, кто не погряз в современной музыке и хочет его слушать? Но вообще-то… я передумал. Мне нужна плата.

Услышав это, я нервно задерживаю руку Моцарта в своей. Он тут же смеется.

– Не денежная. Если у вас нет срочных дел, прогуляетесь со мной?

Я невольно смеюсь в ответ, киваю ему и, быстро уговорившись о времени, оставляю. Мне еще со многими нужно поговорить, многое сделать – от помощи в оценке сборов до написания пары деловых писем. Только когда сгущаются сумерки, обширный зал остается пустым и чистым, а по коридорам гуляют слабые вечерние сквозняки, я позволяю себе уйти.

– У вас вид, будто вы самолично вычистили паркет, задули свечи, задернули гардины и потом, возможно, заранее написали приглашения на следующий концерт.

Слова Моцарта и его шутливо-тревожную улыбку я встречаю смехом.

– Далеко от правды. До следующего концерта долго. И мои обязанности отнюдь не так обширны, я лишь…

– Вы – сердце этой организации, – перебивает он, глядя мне в глаза. – Пусть вы – лишь один из дирижеров. Да и кто, как не дирижер, оживляет музыку?

Порыв ветра заставляет поднять воротник. Моцарт, поморщившись, прячется под своим. Но мы не ускоряем шага: таких прогулок не было слишком давно. К тому же рано или поздно прогулка, даже без цели, приведет к теплым огням кофейни или трактира.

– Кто оживляет? Каждый, кто играет. Важен каждый. Согласитесь… Концерт звучал бы совсем иначе, к примеру, без вашей скрипки.

– Приятные слова.

За словами многое. Есть что-то в игре Моцарта, что делает ее – по крайней мере, для моего уха, – особенной. Я всегда слышу и отличаю скрипку Моцарта среди других скрипок оркестра, и это вовсе не следствие огрех либо попыток выбиться вперед. Он играет в точности то, что предполагает партия, играет чисто, но незримо, неосязаемо оживляет остальных. И это удивительно. Виртуозный композитор далеко не всегда идет в ногу с виртуозным исполнителем, напротив: как правило, затмевает его. В случае же с Моцартом – идет, и, помимо довольно громкого имени, это одна из вещей, делающих его помощь неоценимой.

– Позовете меня еще? Обещаю оформить членство, как только получу из Зальцбурга нужные документы! – Он шутливо стучит себя по лбу. – Все время забываю про это свидетельство о крещении… но пока готов играть и неофициально![39]

Я смотрю на него в упор и с тяжелым вздохом напоминаю:

– Это снова будет бесплатно.

– Неважно.

– Более того, я хотел бы включить в программу, куда-нибудь в середину, еще и какую-нибудь вашу вещицу. Но и за это вам не заплатят, хотя я могу попробовать…

– Не надо. Если вы это из-за Станци, то не надо тем более! Она все понимает, как бы ни ворчала!

Он говорит запальчиво, совсем прячется за воротник. Понимая, что смутил его и проявил бестактность, я торопливо качаю головой.

– Благородно.

Он топает ногой, пинает какой-то камешек.

– Обычно для человека, если человек хоть немного ушел от сволочи!

– Ох, эти ваши крепкие выражения…

– Какие есть!

На время мы оба замолкаем. Мне по-прежнему неловко, мысленно я ругаю себя. Конечно, мне прекрасно известно, что поступления от „Похищения из сераля“ Моцарт уже потратил – на обустройство новой квартиры, на подарки супруге, на то, чтобы пустить пыль в глаза старым друзьям, и на раздачу бесчисленных долгов. Конечно, я знаю, что он набрал учеников, проводит публичные концерты и вообще работает много, чтобы поправить положение. И, конечно, все это не мое дело. Женитьба и первые годы супружества всегда особенно тяжелы и затратны. А ведь вскоре пойдут дети…