"Фантастика 2026-57". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Жильцова Наталья Сергеевна - Страница 703

Он говорил по-прежнему негромко. Без нажима; он и не сказал-то ничего особенного, но у меня вдруг перехватило дыхание.

«Как случилось?..»

Как случилось, что я вообще появился на свет? Как случилось, что я угодил в Судную камеру? И как случилось, что я дожил до этого дня, меня ведь много раз собирались убить?!

А мне в общем-то нечего терять. Алану я доставил отцу… смелое слово — «доставил», но ведь на деле так и есть — вот они оба, сидят напротив, рассеянно держа друг друга за руки — любо-дорого взглянуть…

Мне нечего терять. Я устал врать, вожжаться со своей тайной…

Я поудобнее пристроил голову и тоже начал рассказывать.

О сборщике. О Судье. О цене, которую запросил Черно за моё освобождение; о том, что я хотел жить и всерьёз решил заплатить эту цену. Как я отправился на поиски Аланы — и нашёл её, отбил от комедиантов, женился на ней — ради приданого, которое в общем-то оказалось не таким уж дорогим…

Мне потребовалось всё моё мужество.

Потому что по мере моего рассказа застывшее лицо Солля всё больше оживало. И глаза из серых делались чёрными, при взгляде в эти глаза враги должны были либо превращаться в камень, либо бежать без оглядки, страшно подумать, что может со мной сделать обладатель таких вот глаз…

Упрямство спасло меня. Одно упрямство; я так и не отвёл взгляда. Ни на мгновение. Я даже мигать перестал.

Алана отодвинулась от отца и втянула голову в плечи. Она единственная знала мою историю в подробностях и до конца; сейчас она выслушивала её заново, невольно пересматривала прошлое глазами Эгерта и Танталь — и, вероятно, это зрелище могло напугать кого угодно.

У Танталь — я видел её краешком глаза — было такое лицо, будто я на её глазах обрастал чешуёй.

Наконец я закончил; почерневшие глаза Солля давили мне на лицо так, как давит, вероятно, скатившаяся на дно могилы земля.

— На мою дочь обрушиваются все на свете беды, — сказал Эгерт после паузы, тянувшейся чуть не полчаса.

Поднялся. Одним движением пересёк разделявшую нас комнату, взял меня за воротник и поставил на ноги; перед глазами у меня потемнело, я потерял из виду нависшее надо мной свирепое лицо. Хоть бы глаза сохранили осмысленное выражение, хоть бы не быть похожим на безответную куклу…

Пальцы Солля разжались. Я сполз обратно в кресло; спустя минуту перед глазами у меня забрезжил рассвет. Едва прозрев, я разглядел Солля, на котором двумя гирьками висели две его дочери — родная и названая.

— Оставь, не трогай, оставь!..

— Сожалею, — сказал я хрипло. — Сожалею, что доставил вам столь неприятные минуты.

Солль наградил меня взглядом, от которого можно было превратиться не то что в камень — в стекло. Легко волоча за собой вцепившихся в его плечи женщин, шагнул к двери:

— Алана, мать заждалась. Танталь, дом требует твоего присутствия… Карета у ворот. Поехали.

Алана наконец-то выпустила руку отца. Отпрыгнула назад:

— Я не поеду… без Ретано. А ему нельзя ехать, ему надо лежать!

Солль резко обернулся:

— Алана, я слишком долго и слишком много тебе позволял. Теперь я велю, а ты делаешь. В карету!

Последние слова он почти выкрикнул, и сила приказа была такова, что Алана, как заведённая, сделала шаг к двери.

— Эгерт, выслушай! — Это вмешалась Танталь. — Ты же не можешь не выслушать нас, ведь мы же…

Эгерт распахнул дверь, и Танталь прикусила язык, опасаясь свидетелей. Алана, опомнившись, отпрыгнула назад.

— Аген! — рявкнул Солль, выставляя из комнаты Танталь. — Уходим!

— Я не поеду, — сказала Алана, и мне на мгновение показалось, что вернулись прежние времена и передо мной стоит скверный упрямый подросток.

Солль ничего не сказал. И конечно же, не взглянул в мою сторону.

Он попросту взял мою жену в охапку и легко, как котёнка, вынес прочь.

— Ты не име… пра-а…

Грохнула, захлопываясь, дверь.

Так закончилась история моей женитьбы.

Я, которому оставалось жить меньше месяца, не должен был гневаться на судьбу. Скорее мне следовало благодарить Солля за своевременное решение — он поступил как умелый и жестокий хирург. Милосердный до жестокости…

Так думал я в минуты слабости. Сказалась большая потеря крови; тем временем прошёл день и другой, и обмелевшие было красные реки понемногу восстановили своё полноводье. Усталую покорность судьбе будто смыло горячим течением; во мне проснулся оскорблённый супруг. Потому что нет таких законов, по которым мужнюю жену мог уводить силой кто бы то ни было — хоть бы и её родной отец…

Хозяин был рад моему отъезду. Он даже не умел скрыть этой радости; последние дни были для него чёрными днями убытков, и, обязанный проявлять ко мне внимание и щедрость, он втайне скрежетал зубами. Он бы вышвырнул меня раньше, если бы не страх перед полковником Соллем; зато на радостях от моего отъезда он забыл взыскать с меня за прокорм лошади.

Первым делом я отправился в конкурирующий трактир, где осталась наша карета, и попытался разыскать кучера; оказалось, что кучер продал карету и смылся вместе с денежками. Старший сын из по-кроличьи многодетного семейства решил, вероятно, завести собственное дело; я со вздохом пожелал ему удачи, прикупил снеди и, покачиваясь в седле, шагом двинулся на юг, по направлению к городу.

Глава 16

Все, способные удержать в руках хотя бы лопату, выползли из посёлков в поле. Люди, чьё пропитание составляла земля, спешили вытянуть из душистых чёрных развалов все, какие можно, соки; по дорогам теперь носились только гонцы да бездельники, да ещё важные господа, никогда не нюхавшие чернозёма. Я был сам себе господин, гонец и бездельник.

Голова кружилась немилосердно; сам не знаю, как я удерживался в седле. Ехать приходилось медленно, и копошащиеся на пашне работники провожали меня удивлёнными взглядами. Бездельник, да ещё и пьяный с самого утра.

В полдень дорога была пуста; солнце припекало почти по-летнему, грязь давно высохла, обратившись в пыль, и потому я заметил сперва пыльный шлейф и только потом — всадника. И тоже, кажется, пьяного — лошадь время от времени упиралась, мотала головой и делала слабые попытки сбросить раздражающую ношу.

Потом мне показалось, что это мальчишка.

Пелена упала с моих глаз только тогда, когда мы почти поравнялись. Я натянул поводья и спрыгнул в пыль, и успел как раз вовремя — скверная лошадь под маленьким всадником решилась-таки на подлость, и я, подскочив, поймал падающего человека у самой земли.

— Р-рета-ано…

Минут пять мы лежали на разогретой солнцем обочине. Моя лошадь смирно топталась рядом, лошадь Аланы придётся потом ловить; моя жена никогда не была хорошей наездницей. Верх мужества с её стороны — оседлать такое своенравное животное…

Её волосы переплетались с незапылённой, едва увидевшей солнце травой. Её пальцы перебирали щетину на моих ввалившихся щеках; Светлое Небо, почему я отправился в путь небритым?!

Некоторое время мы исступлённо извинялись друг перед другом. Мы с наслаждением просили прощения за все мыслимые и немыслимые грехи; не знаю, во что вылился бы наш экстаз раскаяния, если бы Алана не нащупала на моём затылке поджившую рану и не заплакала, на этот раз из жалости. Два глупых голубя на обочине большой дороги — вот кем мы были, разумные и выдержанные в общем-то люди.

Потом земля выдала далёкий стук копыт, и Алана рывком села.

— Гонятся, — сказала она едва ли не с гордостью. — Ретано, а давай пришпорим так, чтобы они неделю гонялись, а?

Если учесть мою разбитую голову и Аланины навыки верховой езды, то предложение прозвучало более чем смело.

— Алана… — начал я осторожно. — А ты уверена… ты ДЕЙСТВИТЕЛЬНО меня простила… за ТАКОЕ?!

Она взглянула мне в лицо и вдруг нахмурилась:

— Ты хочешь сказать, что приличная женщина не простила бы? Что ТАКОЕ не прощается, да? Что я липучка, овечий хвост, репей, прицепилась к тебе… несмотря ни на что?!