Лес будет помнить наши следы - Началова Екатерина - Страница 4

Урсала глянула на внука насмешливо.

– Гости, сколько хочешь, но не жди – я с тобой не поеду, – наотрез отказалась она, не дожидаясь, когда Дрей сделает прямое предложение. – Мне и тут хорошо. Хожу, видишь, сама. Подмести могу еще, обиходить себя. Травку тоже щиплю. Яички, вот, свои, курочкам спасибо. А, если чего, Рисанюшка меня проведует. То, се, хлеба принесет, воды натаскает… Бывало, супчика сварит – мне отольет. А мне много не надо. Не поеду!

Дрею рассказ о прекрасной самостоятельной жизни не понравился. Добрые соседи – это, конечно, хорошо. А далеко живущие родственники, оставившие бабушку, получаются, кто? Крысы неблагодарные? Не порядок.

– Там лучше будет, бабушка. Ты в городе-то хоть раз была?

– Была, мне не понравилось.

– А теперь понравится.

– А теперь особенно не понравится.

Разговор грозился перейти в противостояние.

– А что за Рисанюшка? – уточнил Дрей, решив пока сменить тему.

– Соседка моя.

– Угу, – хмурясь, снова кивнул Дрей, представляя такую же древнюю старушку. – И что, она вечно за тобой ходить будет? У нее, небось, своя жизнь. А если она помрет, что делать будешь?

К «Рисанюшке» он уже запланировал наведаться, поговорить.

– Нет, она пока не помрет… Что мне у тебя? – Урсая продолжала. – Дом чужой, земля чужая, воздух городской, грязный. А у нас тут благодать, место силы, покой… Не то, что ваша суета. Туда-сюда, сюда-туда, а волков – не продохнуть, не чихнуть! А ты, здоров или как? А чего так и не женился? Женщины вроде не чую. Деток хоть наделал?

– Молод я еще, не созрел, – отшутился Дрей, внутренне мрачнея.

– Ага! Вот-вот седина полезет, а все стебелек свой бережешь. А ты знаешь, что они опадают, отцветают? Как и цветочки женские, у всех одно – со временем все на спад идет, да ближе к земле.

Дрей поморщился.

– Где, говоришь, крыша протекает? – он поднялся, не собираясь обсуждать ни анатомию, ни цветочки, ни отношения.

– Если сегодня держится, это не значит, что завтра не опадет, – категорично возразила Урсала, не поднимаясь. – Нет, бывают, конечно, таланты. Вот у деда твоего…

Мысленно выругавшись, Дрей скорее полез на чердак.

Глава 3. А впереди все то же?

Оглядывалась я раз сто. Вернувшись домой, застыла перед калиткой в огород, настороженно обшаривая глазами лес, и еще раз убедилась, что незнакомец со шрамом меня не преследует. Только потом с облегчением прошла во двор, пугая мирно кудахтающих кур. Потом долго шаркала грязными ногами по траве, чтобы не нести грязь в дом, и бешено стучащее сердце постепенно притихло, улеглось. В полутемном, прохладном доме я окончательно выдохнула, превращаясь обратно в себя. Шагать бесшумно я уже не пыталась, и половицы отчетливо поскрипывали под весом тела.

– Рикон! – стукнула в дверь в комнату сына. Оттуда донеслась только тишина.

– Риса! – тут же отозвалась из другой комнаты мама. – Дойди, давно зову. Где была?

– Выходила… Сейчас! – отозвалась я, опять стукнула в дверь сына, прислушалась. Старая деревянная дверь, сколоченная из досок, смотрела на меня глухо и мрачно. – Рикон! Зубастик?

Из комнаты не отвечали. Обеспокоившись, я застучала в дверь сильнее.

– Не ночевал он, – ворчливо откликнулась на мысли мама.

С беспомощной злостью снова долбанув запертую дверь, я пошла мыть ноги. Утренняя шалость развеялась, как и беззаботное девичество. Наступивший день снова делал меня взрослой, усталой, ответственной за все, всех, и до одури обеспокоенной. Мысль, что Рикон опять не ночевал дома, волновала сильнее прочих.

«Где ходит всю ночь? А вдруг с Широм? Только бы не с ним, хоть бы… Хоть бы просто шлялся с такими же волчатками, как он».

В зеркале отразилась женщина с потемневшими глазами, скорбными, крепко сжатыми губами и платьем… шиворот-навыворот!

«Ах ты ж…»

– Риса! – снова капризно потребовала мама.

– Да иду я, иду!

Я дернула подол наверх, наспех переодеваясь. Еще влажная сорочка напомнила о встреченном у источника мужчине.

«А он ничего…» – успела подумать я, уже объективнее анализируя встречу. Не тронул, не приставал… Я вспомнила крепкую фигуру, полуулыбку на тонких губах и – особенно – округлившиеся от восхищения глаза. На меня давно не смотрели с таким восхищением, таким откровенным интересом. Откуда? Некому, все жить хотят. Я как невидимая, будто не существую… А он увидел, надо же… Чувство оказалось приятным, даже несмотря на грубоватое восхищение «дыньками». Я нарочито выгнулась, гордо выпятив грудь перед зеркалом. Грудь была еще хороша, почти не опустилась с юности. Повернулась, погладила… Еще раз вспомнила.

«Впала в детство, надо же», – подумала уже с улыбкой.

– Ну Риса же! – мама звала уже плаксиво. – Забыла о матери?

– Все я помню, иду… – не успев переплести косу, потопала к ней.

Мама лежала на боку, зажав между ног одеяло. Левая рука плетью беспомощно свешивалась за боком. Седые волосы завешивали недвижимую половину лица. Удар будто разделил ее надвое, располовинил на прошлое и то, что теперь. В прошлом была активность, в настоящем – полная беспомощность. Единственное, речь осталась, хоть и стала не очень разборчивой. Но я привыкла ее понимать.

– Так долго идешь… – укоризненно произнесла она. – Я же жду.

– Прости. Раз-два, оп! – повинилась я, быстро переворачивая ее на другую сторону. – Ну что, как ты сегодня, лучше?

Вопрос был задан нарочито бодро. Я знала, что лучше уже не будет: мама лежала второй год. Но без оптимизма тоже было нельзя – иначе точно все, можно сразу в землю закапываться и дерном накрываться.

– Да какой «лучше»? – возмутилась мама, лежа спиной ко мне. Здоровой рукой она шевелить не стремилась, оставляя все на откуп мне, потому я лично задрала на ней ночную рубашку. – Всю ночь глаз не сомкнула, сон не шел, все думала… Об огурцах, о Риконе… Знаешь, кабы дед был бы жив, он бы калитку починил.

– Угу, – согласилась я. След отца растаял в лесу давно, лет десять назад, мама все вспоминала его – в основном про обязанности. Делать мужицкую работу по дому было некому. Калитка вон стояла, не открывалась уже, ее только переставляли – поближе к ограде и подальше от ограды. Сын тогда долбанул ногой по ней со злости, и снес крепление. Несколько месяцев уже так, некому чинить. Зимой не до того, весной тем более… А летом… Летом вообще не до чего! Сорняки же еще!

– Я починю, – утешила мать, мысленно планируя починку до осени.

«Нет, до осени не успею, до зимы!»

– Скажи Рикону, пусть починит, он хороший мальчик, – мама периодически путала кто хороший, а кого надо бы и за уши оттаскать.

Только вот таскать за уши Рикона я уже не могла: поздно.

Достала из-под кровати и подложила под маму ночной горшок. Молча глядя в окно дождалась, чтобы перестало журчать. За окном весело расходился день, набирая жар, и вовсю летали птицы. Эх, была бы я не Волчицей, а Вороном – распахнула бы крылья и улетела. Мама о чем-то говорила, я вполуха слушала, стараясь быть больше за окном, чем здесь и сейчас. Урсала рассказывала, что есть такая страна, где деревьев вовсе нет, а вместо них – только голая степь. Мне было непонятно, как такое вообще возможно. Если леса нет, куда же ходить? И как же охота?

– Леденца хочу, – капризно провозгласила мама, когда я убрала горшок и перевернула ее обратно.

– Тебе вредно много леденцов, – парировала.

– А я хочу! – она упорствовала.

– Если будешь хорошо себя вести, не будешь капризничать, принесу, – позволила.

На дряблых щеках появилась счастливая улыбка. Мама кивнула. Я закончила разминать ей руки и ноги, затем посадила ее в кресло смотреть за окно и отправилась готовить завтрак. Мама стала ребенком, а я – взрослым. Трансформация, от которой некуда деться, которая мне не нравилась – свершилась, и не в мою пользу. Зачем я мечтала быть взрослой, когда вырасту? А если мечтать стать ребенком, в старости я стану морщинистой девочкой, как сейчас мама? Да ну их, такие мечты.