Лес будет помнить наши следы - Началова Екатерина - Страница 5

Если она снова мечтала стать девочкой, то ее мечта сбылась. А я приняла роль матери. Таков Порядок, да. Только очень хотелось стать Вороном, распахнуть крылья и…

А здесь и сейчас надо было ополоснуть горшок и заниматься завтраком.

Я резала серый вчерашний хлеб, когда на открытое окно с шумом вспорхнула пестрая курица. Птицы, хоть и простые создания, но тоже рождаются со своим характером. У большинства нрав средний, невнятный, а у этой оказался бойцовский, настырный, будто она в теле птицы по ошибке очутилась. Ей в быка надо было или в барана, но она немного промахнулась и попала в куриное яйцо. В общем, у нас с ней сложились особые отношения.

– Не смей, дура пестрая, – видя, что гостья целится на хлеб, предупредила я и даже показала клыки. Курица в ответ повернулась в профиль, демонстрируя мне круглый коричневый глаз над красным клювом, и издала горловой звук. Я нутром почуяла, что звук означает «щас посмею».

– Сварю, пеструха, – еще раз предупредила я. – Догоню и башку то, откручу.

Курица повернулась другим боком, ехидно демонстрируя редкую поджарость боков. Крылатая зараза росла на редкость спортивной, как заяц бегала, может даже шустрее. Догнать ее ни один петух не мог. Суп с такой особи может и был бы наваристым, но помета в птице образовывалось гораздо больше, чем мяса.

Пока я орудовала ножом, косясь на пернатое, пеструха демонстративно села на окно как на насест, и крепко обняла красными когтистыми лапами оконную раму. Всем своим видом курица делала вид, что главная тут она, а я так, обслуга. «Подай, принеси пожрать, убери за мной».

– Может нестись начнешь? – заметила я, предусмотрительно перекладывая нарезанный хлеб подальше от окна.

Пеструха дернула гребешком и отчетливо сказала «ха». Пошел уже седьмой месяц, а она все не неслась. Была бы хоть мясная порода, а тут ни яиц и мяса как с кузнечика.

– …смотри, – в сотый раз предупредила я. – В курах какой толк? Первое – яйца нести. Второе – мясо. Что еще?

– Кудах! – возмущенно сообщила пеструха.

– Не нравится? Тогда двор охраняй, интересная какая, – проворчала я, все же с симпатией посматривая на характерную пеструху. – Зачем тебя кормить, если ты свои обязанности не выполняешь? Делай хоть что-то!

Нарезав хлеб, я накрыла его полотенцем и взяла котелок, щедро ссыпала туда крупу на кашу – побольше. Не съедим мы, так поклюют курицы опять же, им полезно… Подумав о курицах, вспомнила о хорьке. Запах его почувствовала несколько дней назад, а если ходит, значит может всех передушить. Еще одна проблема.

– Ты дай петуху догнать хоть себя, – вслух сказала. – Побудь счастливой, пока голову не скрутили. А то раз – и жизнь пройдет. Думаешь, сколько за тобой будут петухи бегать?

Птица лупнула на меня вопросительно.

– Недолго! Они все молоденьких любят, – безжалостно сообщила я, чиркая кремнем. – Мы, кстати, тоже. Я тебе не дам помереть от старости, так и знай. Нам кушать надо.

Огонь разгорелся, нагревая прохладный воздух. Летом готовить надо было либо поутру, либо вечером, а если днем – спечься от жары можно.

Я помолчала, глядя на язычок пламени, страстно лижущий солому.

«У меня самой какое предназначение? Или… уже все? Родила, теперь только доживать, внуков ждать?»

Мысль казалась горьковатой, тупиковой. Нахмурившись, я взгромоздила тяжелый котелок на подставку, намеренно меняя заунывную мелодию тоски на деловитую рациональность. Все это чушь по предназначениям! Скажи про жизнь плачущим тоном – и хоть помирай. Скажи бодро – и ничего так, можно жить.

«А что впереди? А ничего, дни, восходы и закаты! За матерью ходить. Сына бы не упустить, выпустить хорошим Волком… Хорька надо бы поймать. Огурцы, опять же… Раз, два, вот и осень, там мясо запасти бы… Дел полно! А потом зима, снег будет летать красиво».

Краем уха услышала, как пеструха упорхнула с окна.

Рикон вернулся, когда каша уже почти сварилась, а я уже раздумывала – то ли подавать голос в Стаю, то ли идти по следу, сколько бы он там не петлял. Первое решение было стыдным – и Рикон точно взбесится, что его кличут на всю Стаю; а второе – не быстрым.

– Рикон! Наконец-то! Где ты был? – со скрытым облегчением и открытым гневом я поднялась, упирая руки в бока.

– Где надо! – предсказуемо огрызнулся он, мотая куцей неровно обрезанной челкой. На меня сын старался не смотреть, а если и смотрел – то исподлобья, как на врага. Для стрижки он мне уже не давался, как я ни просила. Аргументы про девушек, которые замечают плохие стрижки, не действовали.

– Где? С кем? Говори! – нажала. – Я же беспокоилась! Что делал?

– Не твое дело! – совсем обидно бросил он.

Я едва удержала руку, которая аж зачесалась от желания дать подзатыльник по темному ежику затылка. Сказать бы, что он сосунок дурной; что мозги у него не прорезались, что он сейчас глупее пятилетки, потому что тот хотя бы слушается; что нельзя так с матерью говорить. Много чего хотелось сказать и сделать, но я уже знала, что эта дорога приведет совсем не туда, куда хочется. А как с сыном говорить, чтобы он услышал, я не знала.

– Кашу сварила. Поешь, а то совсем худой, – я сдержалась, сделав вид, что не заметила его слов. Взяла со стола тарелку. Мне было уже известно, что идти на конфликт с сыном нельзя – ходила я той дорогой, только хуже стало. Поругаемся и что? Совсем закроется, совсем уйдет от меня. А будет ли дорога назад?

– Не хочу! – бросил сын, удаляясь. Пахло от него дикой смесью из трав, меда, коры, шерсти, хвои. Зажевывает ведь, чтобы я не почуяла. Чем он питается, если дома не ест? Мысль зудела, тревожила так, что я, даже заранее зная ответ, все равно примирительно предложила еще раз.

– Она свежая, зубастик, вкусная, только сварила, съешь хоть…

Сказать до конца я не успела. Хлопнула дверь: Рикон закрылся в своей комнате.

– Хоть две ложки… – все же сказала, глядя в глухие доски.

– Я сказал – не хочу! – донеслось из-за двери.

– Риса! Голодом меня заморишь… – со слезой сообщила мама.

– Иду… – устало откликнулась.

Кашу Рикон так и не тронул.

День потянулся своим чередом, почти такой же и остальные до него. Погруженная в свои мысли, я даже не слушала голос Стаи. А что его слушать каждый день? Там всегда одно и то же: у кого-то овца пропала, у кого-то курица нашлась; одни предлагают излишки молока, другие просят подсобить в строительстве; а еще дрязги, сплетни и ругань, как без них. Я предпочитала думать о своем. Нет-нет, но вспоминала утреннюю встречу, гадая, кем же был тот мужчина со шрамом и почему его лицо показалось мне знакомым. Как не перебирала, ничего толкового не придумала: жители у нас все были постоянными. Чужие если и захаживали, то редко. Приходили периодически разнородные торговцы, но единственный Волк среди них был старый и без ноги – вместо нее он примотал деревяшку, от чего имел большой успех у любопытных детей, которые так и норовили по ней щелкнуть. Мне было любопытно, как же он ногу потерял, но спросить не решилась, и до сих пор придумывала варианты. Мне нравилось думать, что Волк лишился ноги как-нибудь героически, в неравном бою, а не от того, что в детстве на него, например, лошадь наступила – хотя такое тоже могло быть.

Вечером как обычно испекла свежий хлеб, отрезала горбушку для одинокой бабушки Урсалы. Жалко мне было ее: ни детей, ни родных, одна в доме. Порой я представляла, что со временем стану такой же. Да, скорее всего так и будет, не молодею я. А в кого же мне быть, если не в мать? Ее следы рано или поздно растают в лесу, Рикон вырастет и станет жить отдельно, Шир когда-нибудь отстанет, и я останусь одна. Тогда я никому не разрешу отвечать за меня, буду отвечать только сама за себя. Кто-то считает, что быть одной – это горе. А как по мне, смотря с кем… Иногда уж лучше одной.

Пока все переделала и добежала до дома Урсалы, на небе уже алел закат. Я вошла во двор, привычно стукнула в дверь.

– Дамиса Ур…

Дверь распахнулась, и я нос к носу столкнулась с прозрачными серыми глазами. Бандит утренний! Я высокая, а он оказался на полголовы выше. От неожиданности я вскинула руки и выронила хлеб прямо на крыльцо. Обернутый в тряпицу, он мягко стукнулся о рассохшиеся половые доски, и остался лежать у ног.