Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия - Страница 64

Теперь овощи. Две телеги, нагруженные доверху, привозили нам около тысячи фунтов сырой моркови, лука, репы и капусты. После чистки, шинковки и удаления порченого оставалось восемьсот фунтов. Коэффициент усушки у овощей был жёстче, чем у мяса: десять к одному. Десять фунтов свежей моркови превращались в один фунт сухих хлопьев, невесомых, ломких, похожих на древесную стружку, которые при добавлении кипятка за полчаса набухали и становились вполне сносной суповой основой. Итого: из восьмисот фунтов сырья выходило восемьдесят фунтов сухой овощной смеси. Сорок граммов на порцию — этого хватало, чтобы бульон из сушёного мяса превратился из просто съедобного в почти вкусный.

Мои шесть печей работали теперь в два цикла. Днём, с шести утра до восьми вечера, в них сушилось мясо, а ночью, с девяти до пяти утра, на остаточном жару, когда кирпичи отдавали мягкое, ровное тепло, досушивались овощи. Двадцать четыре часа — полный оборот. Печи не остывали, дрова не кончались, люди работали в две смены, и всё это пожирало деньги с аппетитом, которому позавидовала бы машина Уатта.

Я выписала расходы. Дрова и уголь: четыре фунта двенадцать шиллингов в неделю. Жалованье рабочим: семь фунтов. Охрана: два фунта. Сырьё, доставка, мелкий ремонт, инструменты, тряпки, мыло — ещё три фунта. Строительство новых ворот, которое плотники, с присущей этому ремеслу неспешностью, всё ещё не закончили: шесть фунтов разовых затрат. Итого за неделю набегало около двадцати трёх фунтов, не считая затрат на сырье, которую Интендантство оплачивало напрямую.

Доход: расчет с Бейтсом шел за объем обработки сырого веса. За переработку четырех тысяч фунтов свежей говядины по семь с половиной пенсов за фунт выходило сто двадцать пять фунтов. Овощи шли по два пенса за фунт: девятьсот шестьдесят фунтов — это еще восемь фунтов. Итого: сто тридцать три фунта дохода минус тридцать фунтов расходов. Чистая прибыль предприятия за неделю: сто три фунта.

Сто три фунта. Я перепроверила дважды, потом в третий раз, и цифра не изменилась. Сто три фунта в неделю, четыреста двенадцать в месяц, без малого пять тысяч в год. Мои десять процентов от этой суммы — десять фунтов в неделю — уже казались мне целым состоянием, но цифра общего дохода кружила голову сильнее. Пять тысяч фунтов в год под моим управлением. Мои десять процентов от этой суммы составляли больше пятисот фунтов в год — это было больше, чем годовой доход многих джентльменов, чьи жёны с презрением отворачивались от меня на приёмах. И я знала, что это только начало.

Печей было всего шесть, и они работали на пределе. Если бы удалось выкупить пивоварню Таббса, нанять вторую бригаду, объёмы удвоились, а стоимость сырья в пересчёте на фунт готового продукта упала, потому что возчики брали дешевле за большие партии, а дрова оптом обходились на треть меньше.

Составив отчёт для Бейтса, я в конце добавила два абзаца о том, что мощности цеха исчерпаны, печи не остывают круглые сутки, а спрос растёт быстрее, чем я могу его удовлетворить. Намёк был прозрачен: если Интендантство хочет больше продукта, ему придётся помочь мне расшириться.

Я отложила перо, потёрла затёкшую шею и вышла в цех.

Коллинз стоял у печей, проверяя заслонки перед ночной загрузкой овощей. Старик работал молча, сосредоточенно, и по тому, как он прикладывал ладонь к кирпичной кладке, определяя жар на ощупь, чувствовалось, что печи для него давно перестали быть механизмами и стали чем-то вроде живых существ, со своим характером и капризами.

— Как ночная смена, Коллинз?

— Справимся, миледи. Мальчишки подменяют друг друга по два часа, никто не засыпает.

— Хорошо. Если будут проблемы, утром доложите мисс Эббот.

Хэнкок нашёлся во дворе, где он подправлял навес над разгрузочным помостом, вбивая гвозди с мрачной сосредоточенностью, с какой вбивают гвозди люди, представляющие на месте шляпки чью-то конкретную физиономию.

— Таббс опять ходил вдоль забора, — буркнул он, не прерывая работы. — Вынюхивал.

— Пусть вынюхивает, — ответила я. — Если перелезет, позовите Джека.

Хэнкок оскалился, и оскал этот был красноречивее любого ответа.

Я попрощалась с Коллинзом, Эббот и рабочими, и вышла к экипажу. Дик уже ждал у ворот, рядом стояла Мэри с холщовой сумкой через плечо, в которой, я была уверена, лежала тетрадь с упражнениями: Мэри теперь не расставалась с ней, как солдат не расстаётся с мушкетом.

Домой добрались к пяти. Час на то, чтобы смыть с себя Саутуорк: умыться, переодеться, привести волосы в порядок, заколоть их так, чтобы они выглядели не как после дня у печей, а как после утренних занятий за секретером. Мэри переоделась быстрее, и когда я спустилась, она уже стояла в прихожей, чистая, причёсанная, в своём лучшем платье которое мы купили три дня назад у портнихи на Бонд-стрит.

Без четверти шесть к крыльцу подкатила карета леди Уилкс.

— Дорогая, вы готовы? — леди Уилкс высунулась из окна экипажа с выражением нетерпеливого оживления, которое появлялось у неё всякий раз, когда предстояло куда-нибудь ехать, и не убавлялось, даже если ехать предстояло всего лишь в парк. — Садитесь скорее, пока не стемнело и не зарядил дождь, хотя, зная английскую погоду, одно неотделимо от другого.

Я забралась в карету, Дик ловко подтянулся и забрался на козлы к кучеру, а Мэри, подхватив юбки, нырнула в карету следом за мной и скромно устроилась на узком переднем сиденье. И мы покатили по Сент-Джеймс-стрит в сторону Гайд-парка. Леди Уилкс всю дорогу рассказывала мне последние новости с таким увлечением, словно каждая сплетня была эпизодом захватывающего романа, и она была в нём одновременно рассказчиком, читателем и критиком

В Гайд-парке в этот час было людно. Модный час, между пятью и семью вечера, собирал весь Лондон, который имел значение, и значительную часть того, который значения не имел, но отчаянно хотел иметь. По Роттен-Роу катились блестящие, лакированные экипажи, с гербами на дверцах и кучерами в ливреях, а вдоль аллей прогуливались пешие: дамы с зонтиками от солнца, джентльмены в цилиндрах, офицеры в мундирах, няньки с детьми, и все они двигались медленно, чинно, с выражением лиц, которое бывает у людей, пришедших не столько гулять, сколько быть увиденными.

Мы оставили карету у Камберленд-Гейт и пошли пешком по тенистой аллее, вдоль которой цвели каштаны. Воздух был тёплый, густой, пахло скошенной травой и конским навозом, и над всем этим стоял негромкий гул множества голосов, перемежаемый стуком копыт, скрипом колёс и далёким смехом.

Мы шли по аллее уже минут десять, обмениваясь кивками со знакомыми и незнакомыми, когда леди Уилкс вдруг понизила голос и взяла меня под руку чуть крепче обычного.

— Кстати, дорогая, я навела справки о графе Хейсе.

Я повернулась к ней.

— И?

— Род не из старых, всего пять поколений, и то с натяжкой. Титул получен при Георге Втором за какие-то услуги, природу которых приличные люди предпочитают не уточнять. Состояние нажито на торговле, на всём, чём можно заработать. Человек, по общему мнению, грубый, резкий и до крайности неприятный в делах. С ним стараются не иметь ничего общего, а те, кто имел, не любят об этом вспоминать.

— Почему?

— Потому что Хейс из тех, кто покупает не товар, а людей. Он входит в дело как партнёр, а выходит из него как хозяин, и бывший владелец обнаруживает это, когда уже поздно. — Леди Уилкс посмотрела на меня серьёзно, без обычной своей лукавинки. — Будьте осторожны с его любезностями, дорогая. Когда такой человек предлагает содействие, он имеет в виду не ваши интересы, а свои.

Я кивнула, запоминая. Леди Уилкс тем временем уже смотрела вперёд, и выражение её лица заметно оживилось.

— Катрин, присмотритесь-ка, — вполголоса произнесла она, обмахиваясь веером. — это же лорд Гренвиль? Вон там, у фонтана? Высокий джентльмен с тростью, в окружении дам…

Я посмотрела. У фонтана, в тени раскидистого вяза, стояла небольшая компания: несколько мужчин и две или три дамы. И среди них, прислонившись к ограде фонтана стоял лорд Гренвиль. Рядом с ним, живая и непоседливая, как всегда, Эстер Стенхоуп что-то горячо доказывала пожилому джентльмену в военном мундире, тыча веером ему в грудь с каждым аргументом.