Битва талантов (СИ) - Хай Алекс - Страница 50

Золотая нить — вторая. Четыре контура подпитки и концентрации. Другой рисунок — не спирали, а «восьмёрки»: двойные петли, собирающие стихийную энергию из пространства и направляющие к камню.

Платиновая нить — третья. Четыре контура усиления. Прямые линии с расширяющимися «раструбами» у камней — как трубы органа, усиливающие звук.

И между ними — изолирующие петли. Шесть штук: между серебром и золотом, между золотом и платиной, между платиной и серебром — по два на каждую пару, для надёжности. Замкнутые кольца, которые «обнимают» переплетение нитей и не дают контурам перетекать.

Отец работал без перерыва. Руки не дрожали — отдых помог, адреналин рангового экзамена прошёл, тело восстановилось. Он был в своей стихии — не в огненной и не в воздушной, а в той, которая была его настоящей: в ювелирном мастерстве.

Осипов наблюдал с непроницаемым лицом. Старицкий — тоже. Ковалёв — с едва заметной улыбкой.

Прошло два часа и четыре минуты — я засёк время. Отец положил штихель на стол, дважды проверил контуры под лупой и приступил к активации.

Василий взял браслет в обе руки, закрыл глаза, направил стихии — все четыре одновременно, по всем трём нитям.

На экране я видел: камни начали светиться. Сначала слабо, потом ярче. Алмазы — белым, холодным. Сапфиры — синим, глубоким. Рубины — красным, тёплым. Изумруды — зелёным, живым. Двенадцать огней на трёх нитях, как маленькое созвездие.

Браслет ожил.

Отец открыл глаза. Положил браслет на стол перед комиссией.

— Готово. Прошу проверить.

Ковалёв взял браслет первым. Осмотрел контуры, проверил камни, активировал и деактивировал каждую нить по отдельности, потом все три одновременно. Лицо не выражало ничего — профессиональная невозмутимость. Передал Осипову.

Осипов держал браслет долго. Старик закрыл глаза и слушал артефакт — минуту, может быть, две. Проверял каждый контур, каждый изолятор, каждый камень. На его лице не отражалось ровным счётом ничего.

Старицкий взял изделие последним. Уральский Грандмастер положил на ладонь браслет и без предупреждения активировал все три нити на полную мощность. Стресс-тест. Браслет вспыхнул — двенадцать камней загорелись одновременно, три нити зазвенели от напряжения.

Но артефакт выдержал. Контуры не «закоротили». Изоляция держала. Камни светились ровно, без мерцания.

Старицкий кивнул и положил браслет на стол.

Комиссия отвернулась от Василия и начала тихо совещаться. Я видел их лица на экране, но не слышал ни слова.

Отец стоял перед столом. Руки — за спиной, сцеплены. Лицо — каменное. Но я видел: пальцы сжаты в кулаки. Нервничал. Последняя тревога, на которую он имел право.

Совещание длилось минуту. Для Василия — вечность. Для меня, сидящего перед экраном в кабинете Ковалёва, — тоже.

Наконец, Ковалёв повернулся к отцу:

— Василий Фридрихович, комиссия готова огласить решение.

Глава 23

— Василий Фридрихович, — произнёс Ковалёв, и каждое слово отпечатывалось в тишине мастерской, как клеймо на золоте. — Комиссия единогласно признаёт вас Грандмастером-артефактором девятого ранга с правом работы со сложнейшими самоцветами высшего порядка.

Единогласно.

Я сидел в кабинете Ковалёва, перед экраном, и смотрел, как отец принимает поздравления. Осипов — живая легенда, конкурент на императорском конкурсе — пожал Василию руку и произнёс что-то, чего микрофон не уловил. Но по лицу отца было видно: слова были правильные. Старицкий, уральский Грандмастер с руками размером с совковую лопату, хлопнул Василия по плечу так, что тот покачнулся. Ковалёв улыбался — открыто, по-человечески, без председательской невозмутимости.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. И вздохнул так, как вздыхают после долгого-долгого погружения под воду: глубоко, полностью, до последней молекулы воздуха.

Потом вышел в коридор и направился к залу, где проходил экзамен.

Василий уже вышел.

— Сдал, — тихо сказал он. Голос хриплый, усталый, но в нём звенело что-то, чему я не мог подобрать названия. Может быть — счастье. Тихое, глубокое, заслуженное.

— Знаю. Я видел. Горжусь тобой, отец.

— Спасибо, Саша. — Пауза. — Спасибо за всё.

Небольшая церемония состоялась через час — в парадном зале Гильдии, том самом, с портретами великих мастеров на стенах. Для церемонии ранговых ограничений не было, и я стоял в первом ряду. Рядом — мать в нарядном платье. Лена привезла её из дома за двадцать минут, побив, вероятно, все рекорды скорости. Сама Лена была тут же, с блокнотом подмышкой, потому что даже на церемонии вручения высшего ранга сестра не расставалась с рабочими инструментами.

Пресс-секретарь гильдии как раз сделал несколько фотографий для новостей и парочку — для нашей семьи, на память.

Знак отличия лежал в бархатной коробочке, и когда Ковалёв её открыл, зал негромко ахнул.

Равноконечный крест из самоцветов высшего порядка. Каждый луч — стихия, каждый камень — лучшее, что могла дать природа. Изумруд — земля, глубокий зелёный, как летний лес. Сапфир — вода, холодный синий, как зимнее море. Рубин — огонь, алый, как закат над Невой. Алмаз — воздух, ледяной, чистый, ослепительный. А в центре, на пересечении лучей, — александрит. Универсальный камень высшего порядка, зелёный при дневном свете, пурпурный при искусственном. Символ двойственности, перемены и постоянства одновременно.

Под крестом — платиновая цифра «9». Маленькая, изящная, выполненная с той точностью, которая отличала работу лучших мастеров Гильдии.

Сам знак, разумеется, был артефактом — мощным, многофункциональным. Защита, поддержка, усиление. Носить его на лацкане значило носить на себе маленькую крепость. Впрочем, человеку девятого ранга крепость обычно не нужна — он сам себе крепость. Но традиция есть традиция.

Ковалёв прикрепил знак к лацкану отцовского пиджака. Отступил на шаг, осмотрел — и кивнул. Как мастер, поставивший последний камень в оправу.

— Носите с честью, Василий Фридрихович.

Отец стоял прямо, с той спокойной уверенностью, которая приходит к людям, заслужившим своё место. Знак сиял на лацкане пятью камнями и платиновой девяткой.

Затем — портрет. Такова традиция Гильдии: каждый новый Грандмастер девятого ранга фотографируется для особой галереи в здании. Василий встал перед камерой на фоне герба Гильдии. Щелчок затвора, вспышка озарила зал…

И имя Василия Фаберже осталось в вечности.

Мать стояла рядом со мной и плакала — беззвучно, промакивая глаза платком, который Лена предусмотрительно держала наготове. Слёзы счастья, гордости, облегчения и того чувства, которое бывает, когда человек, которого любишь, наконец получает то, что заслуживает.

После церемонии к Василию подошёл Осипов. Старик пожал ему руку.

— Поздравляю, Василий Фридрихович. Добро пожаловать в ряд девятиранговиков. Вы проделали достойную работу. — И добавил, чуть наклонившись вперёд: — Увидимся пятнадцатого июня.

Да, конкурс никуда не делся. Осипов был джентльменом, но и конкурентом. Одно другому не мешало. Скорее — дополняло.

Я посмотрел на отца. Отец посмотрел на меня. И мы оба подумали одно и то же.

Пора заканчивать с проектом.

Грандмастер девятого ранга — это не просто статус. Это доступ: к камням высшего порядка без ограничений, к артефактным контурам любой сложности, к настройкам, которые раньше были за пределами его формальных прав. Теперь всё было перед ним открыто.

Василий лично наносил артефактную вязь на чешуйки. Каждая чешуйка — маленький артефакт, который должен был работать в унисоне с остальными двумя тысячами. Малейшая ошибка — и контуры расползутся. Одна фальшивая нота в хоре из двух тысяч голосов — и гармония рухнет.

Первая вязь. Я стоял рядом — и видел, как отец берёт штихель. Руки чуть дрожали — от волнения, не от усталости. Кончик инструмента коснулся серебряной пластинки. Линия ложилась — тонкая, точная, безупречная. Поворот. Ещё линия. Замыкание контура. Штихель оторвался от металла.