Битва талантов (СИ) - Хай Алекс - Страница 51

Готово. Первый контур. Первая нота в симфонии из двух тысяч.

— Работает, — тихо произнёс отец, проверив контур сенсорным контактом. — Чисто.

И новый конвейер запустился. Цифры ползли вверх. Тысяча пятьсот чешуек с контурами. Тысяча шестьсот. Тысяча семьсот. Тысяча восемьсот.

И посреди этого потока — один момент, который стоил всех остальных.

Жемчужина.

Я достал из сейфа палисандровую шкатулку Февзи-бея. На чёрном бархате сияли двадцать миллиметров лунного света. Камень, проделавший путь из Бахрейна в Стамбул, из Стамбула — в Петербург.

Отец стоял рядом. Долгое время мы просто молча смотрели на жемчужину. Потом Василий осторожно взял её пинцетом.

Дракон ждал. Золотая пасть раскрыта на вершине яйца — пустая, терпеливая. Всё это время она ждала свою добычу. И вот момент настал.

Василий поднёс жемчужину к пасти, примерил. И осторожно вложил её меж золотых клыков — точно, мягко, как кладут последний фрагмент мозаики. Закрепка здесь была ободковая, золотой лепесток почти ласково обнял сокровище.

Жемчужина лежала в пасти дракона и словно светилась изнутри тем самым глубинным, мерцающим, лунным светом, который делал природный морской жемчуг неповторимым.

Мы стояли и смотрели. Двое Фаберже — отец и сын, Грандмастер и его наследник. Перед нами был настоящий шедевр, в котором соединились полтора века опыта и полвека мастерства. Мой замысел — его руки. Мои знания — его талант. Две жизни, два поколения, одно дело.

Ни он, ни я не произнесли ни слова. Да и не нужно было. Некоторые моменты говорят сами за себя.

Облака-основание были готовы ещё раньше: белый нефрит с серебристыми прожилками — те самые, которые я одобрил ещё в «Сибирских камнях». Прожилки стали частью замысла — как китайский мастер шестнадцатого века, чью работу я видел в Эрмитаже, превратил особенности камня в ветвь дерева. Золотые и серебряные завитки обрамляли облака — стилизованные спирали, переходящие друг в друга, создающие ощущение движения. А в самом низу — постамент из палисандра — элегантный, строгий, как рама для картины.

Посреди этой гонки позвонил Данилевский. Алексей Михайлович был краток — как всегда, когда новости хорошие:

— Александр Васильевич, прошение о приоритетном выкупе активов Фомы-Савельева принято к рассмотрению. Сроки — два-три месяца. Но шансы высокие.

— Благодарю, Алексей Михайлович. Держите в курсе.

Хорошая новость. Но сейчас мне было не до активов Савельева. Яйцо пожирало всё моё время, все силы, все мысли. Данилевский подождёт.

Тем более что на тысяча восьмисотой чешуйке всё пошло не так.

Одним утром отец проводил тестовую активацию. Первая попытка запустить яйцо целиком — не отдельные чешуйки, не секции, а как единый артефакт. Василий положил руки на поверхность яйца — левую на серебро, правую на золото дракона — и направил стихии.

Изумруды отозвались — мягким зелёным свечением, ровным, стабильным. Отлично.

Сапфиры вспыхнули синим — холодным, глубоким. Безупречно.

Рубины загорелись — тёплым алым, как угли в камине. Блестяще.

Алмазы засияли белым — и…

На стыке зон — там, где зелёные чешуйки земли переходили в синие чешуйки воды — зародился «шум». Не видимый глазу, но ощутимый для артефактора: дисгармония, как та самая фальшивая нота в пении хора. Свечение в переходной зоне стало рваным, мерцающим, нестабильным. А вместо плавного перехода — резкий скачок, от которого соседние чешуйки начали «нервничать», передавая дрожь дальше по поверхности.

Василий деактивировал яйцо. Свечение погасло.

Мы с Ворониным озадаченно уставились на изделие.

— Фонит, — произнёс отец.

Я подошёл, положил руку на яйцо и ощутил остаточные вибрации. Действительно: на стыках стихийных зон контуры конфликтовали. Четыре оркестра играли каждый свою партию безупречно — но никто не задал общий темп. Дирижёр отсутствовал.

— Переходные чешуйки, — сказал отец. — Те, что стоят на границах. Несут контуры обеих стихий — и они интерферируют.

— Сколько их?

Василий прикинул в уме.

— Около ста двадцати. Четыре границы между зонами, по тридцать чешуек на каждую.

— Можно исправить?

— Думаю, можно. Тонкая настройка — перекалибровка амплитуды, сдвиг фазы, микроизоляторы. — Он помолчал. — Работа для Грандмастера. И только для одного. Вот и пригодится девятый ранг…

Последние два слова означали: помощь не принимается. Не из гордости — из необходимости. Настройка переходных контуров требовала единого «почерка»: один мастер, одна рука, одна логика. Два мастера, работающие над одной системой, создадут больше проблем, чем решат.

— Сколько тебе понадобится времени? — спросил я.

— Трое суток. Или четверо. Здесь нельзя торопиться.

Для человека, который только что прошёл два экзамена на девятый ранг и работал по двенадцать часов в день.

Я посмотрел на отца. Он посмотрел на яйцо. Потом — на меня.

— Знаю, что ты хочешь сказать, Саша, но сейчас это неуместно. Сроки горят. Я приступаю немедленно.

Трое суток летели, как в лихорадке: фрагментами, вспышками, отдельными кадрами, между которыми — провалы.

Первая ночь. Граница земля-вода — тридцать чешуек, каждая требует двадцати минут ювелирной работы. Перекалибровка амплитуды: чуть ослабить земляной контур, чуть усилить водяной, добавить микроизолятор на стыке. Проверить, приступить к следующей.

Я сидел рядом, приносил кофе, проверял готовые чешуйки. Отец рухнул спать прямо на диване в углу мастерской, а мне лишь оставалось накрыть его пледом.

На следующий ддень было сделано ещё тридцать чешуек — граница земля-вода завершена. Потом — граница вода-воздух и воздух-огонь. Шестьдесят чешуек. Я делал всё, что мог, но основная нагрузка ложилась на Василия. Это была его битва, проверка звания Грандмастера.

Заходила Лидия Павловна. Матушка лично принесла поднос с закусками в мастерскую. Она видела, что отец работал на износ, но ничего не сказала. Знала: это необходимость, которая не потерпит ни упрёков, ни слёз. Жена мастера знает, когда нужно просто быть рядом.

Наконец, третий день и последние тридцать чешуек. Граница огонь-земля — самая сложная. Огонь и земля — антагонисты: один разрушает то, что другой строит. Их контуры конфликтуют сильнее всех остальных пар. Отчасти поэтому эти стихии всегда осваивают первыми: если сможешь обуздать эту пару, дальше будет легче.

Но каждая чешуйка на этой границе стала для Василия маленьким полем битвы.

Отец работал медленнее. Полчаса на чешуйку вместо расчётных двадцати минут. Усталость — враг точности, но отец сопротивлялся ей с неутомимым упрямством Фаберже.

В семь утра штихель коснулся последней чешуйки. Линия, поворот, ещё линия… и, наконец, замыкание контура.

Отец отложил инструмент, снял лупу и посмотрел на яйцо — долго, неподвижно, как человек, стоящий на краю обрыва и решающий, прыгать или нет.

— Давай попробуем, Саша.

Он положил руки на поверхность и закрыл глаза. Я видел, как он собирает силы — последние, на дне резерва, на самом донышке. Три дня без нормального сна, без нормальной еды, без нормальной жизни. Только яйцо, чешуйки, штихель — и упрямство.

Стихии пробудились, яйцо начало медленно светиться.

Сначала отдельные чешуйки — как звёзды, загорающиеся на закате: одна, другая, третья. Потом — целые секции: зелёный разлился по нижней части, синий — по левому боку, красный — по правому. Белый засиял на вершине, вокруг дракона.

Я задержал дыхание.

Земля-вода: зелёный плавно перетёк в синий. Без скачка, без мерцания. Как рассвет переходит в утро — незаметно, естественно.

Вода-воздух: синий растворился в белом. Чисто.

Воздух-огонь: белый вспыхнул красным — мягко, как угольки в камине, которые раздувает ветер.

Огонь-земля: красный ушёл в зелёный. Антагонисты нашли общий язык. Последняя граница — пройдена.

Яйцо светилось. Всё целиком, от основания до вершины. Каждая чешуйка отзывалась своим цветом, и эти цвета сливались в переливчатое сияние — как северное сияние, пойманное в серебряную оболочку. Жемчужина в пасти дракона мерцала мягким светом. Золотой дракон отражал свечение всех чешуек и казался не статуей, а существом — дышащим, готовым взлететь.