Не продавайся (СИ) - Гуров Валерий Александрович - Страница 42

Глава 19

После ночи никто толком не спал, но и сон уже выгорел. Осталась только злая собранность и состояние, когда башкой соображаешь быстрее, чем телом.

Под одеялом лежал Шмель — белый, как стена, с прилипшими к вискам волосами, но живой. Шкет торчал у двери, держал ухо на двор, ловя оттуда каждый шорох. Близнецы сидели в стороне, уже безо всякого форса, и вид у них был такой, словно они резко поняли цену своим играм. Игорь стоял мрачный, красноглазый, но сосредоточенный.

Я пробежал всех взглядом, понимая: тянуть нельзя. Жила ещё не знал, что его близнецы обосрались, а значит, сидел спокойно и ждал вестей. Пока он ждал, у меня было окно. Короткое, опасное, но окно. А такие вещи не обсуждают — их берут.

Я посмотрел на Очкарика. Он уже чувствовал, что очередь дойдёт до него, потому что держался тихо.

— Раз нитку наружу кинул ты, — сказал я, — обратно сворачивать её тоже тебе.

— Я же не знал, что так выйдет, — проговорил он быстро, неуверенно, сам же слыша, как слабо это звучит.

— Теперь знаешь, — отрезал я. — В умные игры входить любишь? Значит, и выходить будешь сам.

Очкарик сглотнул, поправил очки на носу привычным движением, только пальцы у него дрогнули. Он ещё попробовал вывернуться, проверяя, не осталась ли где щель.

— А если Жила что-то почует?

— Раньше надо было думать. Теперь думать тебе вредно, братец.

На этом всё и кончилось. Очкарик больше не был «мозг при мне», свой косяк ему теперь предстояло отрабатывать ручками. Это он тоже понял. Видно было по лицу: сперва Очкарик хотел ещё что-то сказать, но передумал.

— Шкет, — бросил я, — ты тоже с нами.

За забором мне были нужны уши и глаза. Роль, в которой пацан чувствовал себя. Как рыба в воде.

— Понял, — ответил он, расплываясь в довольной улыбке.

— Витя, — я перевёл взгляд на одного из близнецов, — мы пойдём к Жиле, и ты скажешь ровно то, что я велю. Шаг в сторону — закопаю на месте.

Тот быстро кивнул. Последствия отказа пацану были доступно объяснены.

Игорь понял, куда всё идёт, и ему это не нравилось.

— Я с вами, — сказал он.

— Нет, — я покачал головой. — Ты останешься здесь.

— С чего это? — Игорь сразу вскинулся.

— С того, что тут твое присутствие важнее.

Он зло выдохнул.

— Думаешь, я снаружи не вывезу?

— Думаю, если здесь всё поплывёт, нам снаружи уже некуда будет возвращаться.

Он посмотрел на меня со злостью, но коротко кивнул. Значит, понял.

— За складом смотри. К Шмелю никого. Если что вдруг — Копыто подключишь.

Под одеялом Шмель опять задышал тяжело, с хрипом, будто через мокрую тряпку. Игорь сам перевёл взгляд туда, потом обратно на меня.

— Если Зина не одна придёт? — спросил он.

— Тем более уводи ее отсюда. Пусть в корпусе орёт, в кабинете. Где угодно, только не здесь.

— А если не уйдёт? Ты ж знаешь какая она бывает.

Я пожал плечами.

— Тогда придумай, почему ей срочно нужно в другое место. Ты же не первый день её знаешь.

Вот тут Игорь всё-таки хмыкнул. В этом уже было что-то живое, понятное, наше детдомовское. В девяносто третьем половина дел решалась тем, как быстро ты успевал чужую голову повернуть в другую сторону.

— Ладно, справлюсь, Валер, — заключил Игорь.

— Справишься, — подтвердил я. — Игорь.

— Чего?

— Не обижайся на роль. Кроме тебя мне некого здесь оставить.

Он посмотрел на меня тяжело, потом коротко сплюнул в сторону.

— Да понял я.

Игорь уже увидел то, что нужно было увидеть: детдом больше не был местом, куда можно вернуться, отоспаться, перевести дух и снова выскочить наружу. Теперь это был тыл. Наш тыл. А тыл либо держат, либо никак. И важность этого нельзя было недооценивать.

— Всё, молодёжь, выше нос — пойдёмте, — распорядился я.

Но вот уйти мы не успели. Потому что перед самым выходом Аня всё-таки влезла на склад. Я и без неё понимал, что так будет. После такой ночи любой взрослый, у которого в голове ещё не совсем опилки, почувствовал бы, что возле горелой постройки снова слишком густо. Не просто так пацаны крутятся… Вот её и потянуло проверить самой.

Она вошла быстро, уже на ходу готовясь начать скандал с пол-оборота. Но у самого порога её и прихлопнуло. Она застыла так резко, будто влетела в стекло, которое не заметила.

— Какого… — Аня даже не договорила.

Под одеялом лежал взрослый мужик. Чужой взрослый мужик. Из-под ткани торчали ботинки — тяжёлые, пыльные. На тряпке темнела кровь. Рука, которую одеяло не до конца прикрывало, была тоже не детская — с ободранной кожей и такими шрамами, какие в возне за сараем не получают.

Лицо у Ани поменялось сразу и сделалось мертвенно-бледным.

— Это кто? — наконец выдавила она.

Никто не ответил. Шкет у двери даже не шелохнулся. Игорь тоже молчал. Близнецы сидели тихо, как мыши, забившиеся в нору. Только Шмель дышал тяжело, с мокрым сипом, и это только сильнее било по ушам.

Аня перевела взгляд на меня.

— Валера, это кто я спрашиваю?

Я не стал врать и говорить какую-нибудь убогую чушь. Такие вещи чувствуются сразу, а обманывать Аню хотелось меньше всего.

— Живой человек, — сказал я.

— Какой ещё человек? Вы что натворили? Его в больницу надо. Это милиция. Вы…

— Если сейчас побежишь в милицию, — перебил я, — сюда придут не врачи.

Она осеклась на полуслове.

— Что?

— Его добьют раньше, чем довезут.

— Ты не можешь этого знать, — сказала она уже не так уверенно.

— Могу, — ответил я. — Потому что те, кто с ним это сделал, хвосты не любят.

Аня смотрела то на меня, то на Шмеля. Видно было, как в ней кипит взрослая, правильная логика, на которой у нормальных людей и держится мир: увидела раненого — вызови помощь, увидела преступление — зови милицию. Красиво, конечно, и правильно, как в книжке для пионеров. Только у нас здесь уже давно не книжка была.

— Так нельзя, — сказала она наконец, и в голосе у неё прозвучала беспомощность.

Я повёл плечом.

— Можно подумать, у нас всё остальное здесь по правилам.

Аня ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на этот склад, который давно уже перестал быть просто складом и стал каким-то отдельным гнилым углом мира, куда взрослые обычно старались не заглядывать, чтобы потом не пришлось отвечать себе на лишние вопросы. Страх у неё на лице уже был. Несогласие тоже. Но важнее было другое: она не выходила. Стояла здесь, внутри, вместе с нами.

Под одеялом Шмель вдруг дёрнулся, тяжело втянул воздух, и край ткани сполз. Рана открылась целиком — с тёмными пятнами крови на повязке. Я успел только посмотреть, а Аня уже подошла сама. Наклонилась, поправила одеяло и снова закрыла рану. Вот это было важнее всего, что она сказала до этого.

Потом она выпрямилась и посмотрела на меня уже иначе.

— Если об этом узнают… — начала она и не договорила.

— Поэтому и не узнают, — отрезал я.

Она выдохнула, нервно провела ладонью по волосам и снова посмотрела на Шмеля. Забавно, что близнецов, бывших здесь посторонними, она даже не заметила, хотя не заметить их было сложно. Ей, похоже, стало видно всё сразу: всё зашло дальше, чем Аня могла остановить словом «нельзя».

— Это плохо кончится, — прошептала она.

— Может быть, — согласился я. — Но если ты сейчас побежишь, кончится еще быстрее.

Она сжала губы. Не согласилась. Но и спорить уже не стала. Это было нормально. Мне от неё сейчас не вера была нужна, а пауза для вдоха. Хотя бы короткая.

— Нет, я войду, Копытик! — послышалось с улицы. — Не надо мне вешать лапшу на уши.

Голос был чертовски знакомым, поэтому я тотчас коротко переглянулся с Аней. Сюда шла Зинаида… Аня аж вся перепугалась и побледнела, а у меня такой роскоши не было. Всё, что было, — несколько секунд, прежде чем заведующая вломится внутрь.

Я подскочил к Шмелю, на ходу бросая:

— Тряпки похватали, Игорь, ведро возьми, Шкет — веник…