Кто написал твою смерть - Павези Алекс - Страница 3

– А не слишком ли много мы все выпили?

Шестой член их группы, Марсин – высокооплачиваемый специалист в сфере финансов, который на самом деле был богаче их всех, даже Анатоля, хоть и вырос в более скромной обстановке, – пропал еще с утра, до того как они все проснулись.

– Я знаю, что вы все обо мне думаете, – повторил Анатоль, нисколько не смущенный комментариями друзей. – Сомневаюсь, что еще раз увижу кого-то из вас после завтрашнего отъезда. Если я продаю дом, то зачем вам это? Дружба может пережить все, кроме перемен.

– И что же, по-твоему, мы о тебе думаем? – спросила Фиби, качая головой.

– Вы думаете, я убил своего отца, – сказал Анатоль.

Тут зазвонил телефон.

Анатоль поспешил из комнаты, обрадовавшись возможности уйти от этого разговора, и забежал в закуток у подножья лестницы, где располагался домашний телефон.

– Алло, – задыхаясь, проговорил он в трубку.

– Анатоль? – услышал он женский голос, говоривший очень тихо. Анатоль не понял, кто это, но голос звучал знакомо. – Наконец-то я дозвонилась, Анатоль. Произошло нечто ужасное.

– Кто это? – спросил Анатоль. – С кем я говорю?

– Марсин… – сказал голос. – Марсин мертв.

Но до этого были похороны. Отец Анатоля – Августин, или коротко Гус, – умер за пять недель до тридцатого дня рождения Анатоля. Похоронили его двумя неделями позже, морозным мартовским утром.

Воздух был пропитан влажным запахом камня. Дин, ближайший друг Анатоля, сидел в глубине маленькой обшарпанной церкви в строгом черном костюме и черных ботинках. Анатоль сидел спереди, в нескольких рядах от него. Мрачные голоса заполняли пространство между двумя мужчинами, но они оба молчали в ожидании начала службы. Анатоль глядел распахнутыми глазами на витражные окна перед собой, а Дин убивал время, раскачиваясь на скамейке взад-вперед до тех пор, пока его щиколотки не заныли от напряжения. Весь ряд был в его распоряжении: его жена Юли воспротивилась идее брать отгул на работе, и, как он понял, все его друзья приняли то же решение. Войдя в церковь, он не увидел ни одного знакомого, кроме Анатоля. Дину тоже не хотелось здесь находиться, но его нежелание вступать в конфронтацию было настолько сильным, что, когда несколько дней назад Анатоль пригласил его на похороны, ему стало неловко придумывать оправдания.

– Ну конечно! – медленно проговорил он, впав в ступор. – Я буду рад прийти.

Но он хотя бы мог передохнуть от Юли. Дин вытянул ноги, чтобы размять мышцы, и заметил, что его брюки слегка приподнялись. Под ними были ядовито-малиновые носки с маленькими таксами. По цвету они напоминали десны или жвачку – броские и крайне неподобающие. Он надел их с утра в качестве молчаливого протеста против принужденной траурности мероприятия, ведь он никогда особенно не любил отца Анатоля и, несмотря на свою нелюбовь к конфликтам, не был лишен мелкой злопамятности. Но он сделал это, рассчитывая, что носки никто не увидит, и так и было, пока он не сел. А теперь две яркие фиолетово-розовые полоски отлично просматривались даже в темноте под скамейкой.

Дин выругался себе под нос. Он начал ерзать на скамейке, пытаясь стянуть штанину с бедра на щиколотку, но брюки были слишком узкие. Ему нужно было встать. А это привлечет гораздо больше внимания, чем хотелось бы. Так что он положил ногу на ногу и прикрыл один носок сжатыми пальцами, надеясь, что второй по одиночке будет менее заметен. Так он просидел несколько минут, дико мучаясь от неудобства, пока кто-то не положил руку ему на плечо. Сердце Дина забилось быстрее; он задержал дыхание. Нигде не чувствуешь себя большим изгоем, чем на похоронах человека, который тебе не нравился. А потом он повернулся и тут же почувствовал облегчение.

За его спиной с озабоченным лицом стояла Фиби – его вторая старинная подруга и свояченица, которая всегда была терпима к несовершенствам друзей.

– Присаживайся, – сказал Дин, хлопая по скамейке рядом с собой. – Это самый гигантский стул, на котором я сидел, и, вероятно, самый неудобный. Но приятно, что он хотя бы не повернут к телевизору. А то ты знаешь Юли.

– Дин, – тихо проговорила Фиби. – Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.

Но история начинается двумя неделями ранее, вечером пятницы в позднем апреле – в тот день, когда умер отец Анатоля. Майя полулежала на диване в своей сводчатой маленькой студии в жилом комплексе Барбикан в лондонском Сити. Ее кровать располагалась прямо над ней, на деревянной антресоли в одном конце комнаты. Майя ничего не сделала за день – кроме того, что проснулась в двенадцать и перебралась из постели на диван. Она уже почти неделю не выходила из квартиры.

Майя согнула колени и подтянула к себе пятки, а между ее большим и указательным пальцами серебристо поблескивала сталь – она держала пару щипчиков. Штаны ее мятно-зеленой пижамы были спущены до голеней, и она пыталась подцепить вросший волос на бедре: черная изогнутая запятая, впившаяся в кожу. Неприятно, да и грамматически неверно. Она расположила щипчики поудобнее, вздохнула и потянула. Волос выдрался без единого звука, но само ощущение было звукоподобным: краткое сопротивление, растаявшее под быстрым движением руки и отдавшееся едва уловимым покалыванием в пальцах. Тупая боль с внезапно последовавшим облегчением.

– Чик, – произнесла Майя.

Она подалась вперед, разглядывая нонконформистский фолликул. Сморщенный глазок, моргающий кровью. Майя представила, как берет скальпель и увеличительное стекло и вырезает вокруг него крошечный квадратик, миллиметр на миллиметр, создавая что-то типа ковровой плитки, которую можно отодрать щипчиками. Но эта греза была нарушена пронзительным металлическим звонком телефона: это была отреставрированная винтажная модель из кроваво-красного бакелита.

Майя вытерла бедро ребром ладони, положила щипчики на кофейный столик и посмотрела в окно в противоположном конце комнаты.

Закат выглядел апокалиптически: гряда облаков поднималась над стеной здания напротив, и их изрытые подбрюшья окрашивались в фиолетовый, розовый и алый тона. Выглядело как смесь крови и пены для ванн. Майя моргнула и уставилась на палитру света. Она пять дней не выходила на улицу, пренебрегая даже своей студией неподалеку. Весь пол ее квартиры был завален эскизами, которые она забрасывала, не закончив. Они должны были войти в серию монохромных городских пейзажей с изображениями мест, где происходили убийства, совершенные в Лондоне в минувшем январе. Весь цикл назывался «Счастливого Нового года» – что оказалось совсем не так вызывающе, как Майя рассчитывала. Она хотела закапать каждую работу небольшим количеством собственной крови, которой бы хватило для того, чтобы окрасить небо красным. Но практические затруднения оказались настолько необоримыми, что вместо этого у нее наступил творческий спад. Сейчас ее квартира представляла из себя диораму творческого процесса в натуральном виде – совершенно застывшую.

Она встала, зевнула и подтянула штаны.

Телефон звонил уже больше минуты. Она начинала подумывать ответить. Существовала исчезающе малая вероятность, что это что-то важное. Она подошла к низкому столу у входной двери и подняла телефон.

– Алло? – настороженно произнесла она.

– Майя? Это я. – Голос принадлежал Фиби. Майя и Фиби выросли в одном городке и ходили в одну и ту же школу, но сблизились только в университете. – У тебя есть минутка поговорить? У меня плохие новости.

– Даю тебе две минуты, – сказала Майя, пожевывая волосы. – Максимум три. А потом я иду на закрытую выставку. Если опоздаю, белое станет теплым.

– Что станет?

Майя взглянула на бокал остывшего красного, которое она оставила на столешнице накануне вечером. За ним над раковиной возвышалась гора тарелок.