Кто написал твою смерть - Павези Алекс - Страница 4

– Белое вино, Фиби. Оно станет радиоактивным.

Фиби отказалась реагировать на такое очевидное преувеличение; она слышала такое уже слишком много раз.

– Сегодня днем умер отец Анатоля. Тебе стоит позвонить ему. Или хотя бы отправить открытку.

– Гус? – Майя посмотрела в другой конец квартиры, где под ведущей на антресоль лестницей стоял комод с ящиками. Где-то в одном из них лежала фотография ее друзей, выстроившихся перед домом Анатоля; Гус выглядывал в одно из окон за ними, пока Майя не вырезала его с помощью маникюрных ножниц. Она попыталась представить его лицо, но не увидела ничего, кроме пустоты в форме бриллианта. – Не уверена, что это можно назвать плохими новостями, Фиби. Я его едва знала.

– Но ты знаешь Анатоля, так ведь?

Майя повернулась к ряду крючков рядом с дверью, где она оставляла ключи. Рядом с ними висели наручные часы Анатоля. Он забыл их у нее в квартире, когда заходил в последний раз.

– А что? Он же не замешан?

– Не замешан?

– В смерти Гуса?

Фиби вздохнула, явно не развеселившись от этой мысли.

– Нет, Майя. Это был несчастный случай.

– Какой несчастный случай?

– Трагический.

– Да? А что случилось?

– Майя. Не слишком возбуждайся, ладно? Я знаю, какая ты. Не надо раздувать из этого историю.

Майя не ощущала ничего, даже отдаленно напоминающего возбуждение, уже несколько недель. Но тайный интригующий посыл, скрытый в словах Фиби, привлек ее внимание и стал медленно, но верно вытягивать из хандры.

– Что ты имеешь в виду? Там было что-то кровавое?

Фиби вздохнула еще раз: по проводу пронесся протяжный, еле слышный присвист.

– Не слишком наслаждайся рассказом, Майя. Не начинай воображать всякое. Он был отцом Анатоля, не забывай.

Майя окинула взглядом картины, висящие на стенах ее квартиры: искаженные формы, болезненные цвета. Она почувствовала, как ее охватывает вдохновение.

– Думаю, не пойду я все-таки на эту закрытую выставку, Фиби. А значит, у меня весь вечер свободен. Почему бы тебе все мне не рассказать? Я хочу знать каждую чудовищную подробность.

Все поверхности в доме Фиби напоминали лужицы, оставленные приливной волной моря воспоминаний: на каждом стеллаже, подоконнике, столике и даже телевизоре сгрудились безделушки, фотографии и сувениры. Среди всех этих сентиментальных побрякушек гордо торчали поздравительные открытки на тридцатилетие – день рождения у нее был шесть месяцев назад. Все, кроме Анатоля, прислали ей открытки. Дин свою смастерил сам: сделал аппликацию. На ней была голубая картонная овчарка в обнимку с овцой. «Стадность не гадость», – гласила она.

Фиби набила свое маленькое жилище воспоминаниями ради ощущения, что ей есть чем похвастаться после тридцати лет жизни на земле: чем-то получше однокомнатной квартиры в Крауч-Энде, на треть оплаченной ипотеки и преподавания французского языка равнодушным подросткам. Где-то лежали надежно упакованные в обувную коробку поздравительные открытки на двадцатилетие.

– Я знаю, ты считаешь меня скучной, Майя.

Фиби сидела в кресле с золотистой бахромой и удерживала громоздкий телефон на коленях. Из соседней квартиры доносилось звяканье сковородок и ученическая игра на пианино. Жизнь в Лондоне способствовала какому-то инфантилизму. Фиби всегда считала, что взрослая жизнь состоит из еженедельных дружеских ужинов и долгих посиделок в барах летними вечерами, но она по-прежнему жила как студентка и у нее в квартире едва хватало места, чтобы принять друзей. Квартира занимала половину этажа викторианского городского дома, и она делила сад с пятью другими семьями. Маленький полосатый кот скакал из гостиной в смежную спальню и требовал себе половину пространства.

– Просто потому, что я не разделяю твоей жуткой эстетики, – продолжила Фиби. – Но я горжусь тем, что скучная. На самом деле я считаю себя недостаточно скучной. Мне нужно жить в каком-нибудь сонном местечке с мужем и собакой…

Кот посмотрел на нее отчасти возмущенно, отчасти беспомощно. Его звали Кругляшом за темный узор на песочного цвета шерстке. Фиби подобрала его через месяц после своего тридцатилетия, и он уже становился слишком большим для квартиры.

– Не в самое скучное место, – добавила она. – Но поскучнее, чем здесь.

– Ты принцесса скуки. Белоснежка и семь скук.

Фиби кивнула, обрадовавшись, что ей удалось отвлечь подругу от темы смерти.

– И какая же это будет скучная история…

Завершив звонок, Фиби наклонилась и почесала Кругляша за ушком, стараясь не уронить телефон с колен. Рядом с ней лежал блокнот на спирали, куда она внесла список имен; она сама вызвалась обзвонить всех друзей по очереди и сообщить новости про Гуса, понимая, что больше никто этого не сделает. Для собственного развлечения Фиби составила список так, будто перечисляла подозреваемых в убийстве: она вычеркнула Майю, Художницу и перешла к Марсину, Миллионеру.

А она тогда кто?

Учительница?

Фиби со стоном закатила глаза и набрала номер Марсина.

– Но это совсем не похоже на несчастный случай.

От жара, с которым Марсин бросился сплетничать, запотело стекло. Его силуэт вырисовывался в высоких окнах в пол, в окружении абстрактных форм мебели. Он стоял, держа в одной руке трубку телефона, а в другой – сам аппарат, и смотрел на реку шестью этажами ниже. На противоположном берегу виднелся бежевый фасад морского училища в Гринвиче; его экзоскелет из нефункциональных колонн сиял в вечернем свете.

– Больше похоже на убийство, – прибавил он.

– Марсин. У меня только что был такой же разговор с Майей. – Голос Фиби звучал слабо и устало, он будто скукожился до монетки в пятьдесят пенсов и мог поместиться у Марсина в ладони, но все же учительский тон улавливался. – Мне не особо хочется его повторять.

– Так почему бы тебе не повесить трубку, – сказал Марсин, – а я тогда перезвоню Майе и поговорю с ней?

– Марсин… – После секундной уязвленной паузы Фиби сдалась. – Но кто его тогда убил, как ты думаешь?

Гостиную освещали лишь сумерки. Марсин никак не мог заставить себя включать электрический свет еще как минимум час после возвращения с работы, хотя река к этому времени обычно чернела. Ему не хотелось признавать, что вечер окончен, когда он еще даже не начался.

– Анатоль, – сказал Марсин, будто констатируя факт. – Я думал, это очевидно.

Воздух в квартире был горячий и удушливый. Отопление включалось в шесть, так что работало уже несколько часов. Марсин вернулся с работы около девяти. Он был финансовым инженером в инвестиционном банке. Место хорошо оплачивалось, но почти каждый день он работал больше десяти часов и пил почти каждый вечер. Нарядный стакан с виски грелся на массивной деревянной панели рядом.

– У Анатоля алиби, – сказала Фиби. – Он последние два дня был в Лондоне, гостил у Дина с Юли. – Юли была младшей сестрой Фиби. – Я вчера с ними ужинала.

– У убийц всегда есть алиби, Фиби. – Марсин открыл окно – большую раздвижную дверь, ведущую на балкон, – и почувствовал порыв свежего холодного воздуха. – Предполагаю, это могло быть самоубийство. – Он взглянул на асфальт внизу и представил, каково было бы упасть с такой высоты. Тяжелое приземление, смягченное небытием. А потом лишь простые удовольствия отсутствия существования. – Но на несчастный случай это не похоже. Сейчас не шестидесятые. С людьми больше не происходит таких инцидентов. Это раньше электрические одеяла с подогревом сжигали дома. А фритюрницы сносили целые этажи в высотках. Но современное оборудование гораздо безопаснее. И люди знают, как им пользоваться. Даже Гус понял бы, что не надо…

– Марсин, – резко оборвала его Фиби. – У тебя есть какие-то доказательства для подобных предположений?

– Доказательства? Например?

– Вот именно. Это все просто спекуляции. И как насчет презумпции невиновности, пока не доказана вина? Или ты в нее не веришь?

Список того, во что Марсин не верил, был обширен и многообразен и включал в себя: Бога, загробную жизнь, религиозные учения в целом, объективную мораль, природную доброту человечества, прогресс, который, по его мнению, был лишь модным концептом, применимым от силы к последним двум-трем столетиям, да и то если игнорировать большую часть истории, силу позитивного мышления, брак, моногамию, призраков и все сверхъестественное, глупости типа лох-несского чудовища, празднование Рождества, гороскопы, какое-либо влияние небесных тел на повседневную жизнь, целесообразность существования политики и политиков, диктаторство, демократию, коммунизм, капитализм и идеологии в целом, праздники во всех их формах, мудрость толпы, глубокую природу романтической любви, а еще систему суда присяжных.