Кларисса Оукс (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 20

– Кларисса, я привёл тебе компанию.

– Какая радость, – ответила та. – Билли, прошу, принеси доктору стул.

Обычно Стивен приходил к гакаборту, чтобы, оперевшись на него, либо разглядывать птиц, следующих за кораблём, особенно в высоких южных широтах, либо медитировать, зачарованно уставившись на кильватерный след; крайне редко он сидел там лицом вперёд, поэтому вид огромных белеющих марселей, уходящих ввысь в ночное небо, на несколько минут полностью его поглотил.

Корабль поднимался и опускался на волнах, голоса тихо переговаривающихся матросов за срезом квартердека долетали до кормы, а особо внимательный мог даже услышать, как храпит во сне капитан Обри.

– Доктор Мэтьюрин, – заговорила Кларисса. – Надеюсь, когда я столь несдержанно высказалась о детях в понедельник, вам не показалось, что я хоть в малейшей степени намекаю на Сару и Эмили? Они очень, очень хорошие девочки, и я очень их люблю.

– Господи, нет, – ответил Стивен. – Я бы никогда не подумал, что вы можете проявить к ним неуважение. Я не особый апологет детей в целом, но дай Бог, чтобы моя собственная дочь – а у меня есть дочь, мэм – выросла такой же доброй, любящей, умной и смелой, как эти девочки.

– Уверена, что она будет именно такой, – ответила Кларисса. – Я имела в виду детей, которых не воспитали правильно. Если дети предоставлены сами себе, или их балуют родители – по небрежности или от безумной любви – они становятся грубыми неотёсанными дикарями. Шумные, эгоистичные, жестокие, холодные, ревнивые, постоянно требующие внимания, пустоголовые, вечно болтающие, а если не хватает слов – орущие, и от ежедневного крика их голоса становятся всё чудовищней; хуже компании не придумать. Но что по мне даже хуже невоспитанного ребёнка — так это жеманный ребёнок, неуклюжая тупица семи или восьми лет, которая с упоением прыгает и размахивает руками перед собой, изображая белочку или зайчика, и болтает писклявым голоском. Все дети, которых я видела в Новом Южном Уэльсе, были отвратительными дикарями.

По мере их медленного продвижения к Фиджи при спадающем ветре таких ночных разговоров было несколько, потому что Стивен чем дальше, тем больше избегал кают-компании, где как будто распространялась враждебность. Но мало какие из них были столь же острыми, как первый. Обычно миссис Оукс как могла была любезна и старалась угодить, соглашаясь с высказанной точкой зрения и всячески поддерживая её. Временами это приводило к неловким ситуациям, когда оказывалось, что она целиком и полностью разделяет мнение обеих сторон в споре по поводу относительных достоинств классической и романтической музыки, поэзии, архитектуры, живописи между Стивеном и Дэвиджем — тот, как и другие офицеры, часто к ней подходил, и иногда даже раньше доктора.

И всё же бывали моменты, когда Стивен оказывался с ней наедине, и она общалась в своей прежней манере. По какому-то поводу, который Стивен уже не помнил, он упомянул, что не любит, когда ему задают вопросы: вопрос и ответ не являются цивилизованной формой общения, сказал он.

– Полностью согласна, – воскликнула она. – Каторжники, несомненно, более чувствительны к этой теме, но я и безотносительно этого всегда считала бесконечные допросы ужасными: даже случайные знакомые ожидают, что ты будешь перед ними отчитываться.

– Это крайне невоспитанно, но происходит сплошь и рядом, и крайне трудно от этого уклониться вежливо и никого не оскорбляя. – Стивен как никто знал, о чём говорил; для него, как для агента разведки, даже самый праздный вопрос нёс в себе риск запустить смертельную цепочку подозрений — причём в любом случае, ответил он на него или нет.

– Всегда терпеть этого не могла, — сказала Кларисса после паузы, во время которой пробили шесть склянок, и по всему кораблю вахтенные доложили, что всё в порядке. – Ещё в юности я пришла к выводу, что бесцеремонные вопросы, возникающие из желания поболтать или пошлого любопытства, не заслуживают честных ответов, поэтому я говорила первое, что приходило мне в голову. Не передать, как сложно, сохраняя спокойствие, подолгу поддерживать ложь, если она вдруг приобрела какое-то значение, или потому что вы связали себя ею. Вы попадаете из одной сложной ситуации в другую, пытаясь вспомнить, что сказали раньше; это как со всех ног бежать по крыше – ужасно выматывает. Поэтому сейчас я просто говорю, что не хотела бы обсуждать какие-то темы. Что это за монотонный повторяющийся шум? Неужели откачивают воду из трюма среди ночи?

– Мой ответ может быть расценён как мятеж, но по секрету я вам скажу, что это, увы, капитан Обри.

– Боже. А можно его перевернуть? Он, должно быть, спит на спине.

– Он всегда спит на спине. Его койка устроена так, что он не может лежать как-либо иначе. Бессчётное количество раз я умолял его распорядиться, чтобы койку сделали подлиннее, пошире и поглубже, но он размеренно, как часы, отвечает, что спал в этой койке и пока был мальчиком, и когда стал мужчиной, и что ему нравится то, к чему он привык. Я безуспешно объяснял ему, что с годами он стал выше, шире и даже грузнее — ведь начал же он со временем носить сапоги и белье большего размера.

Стивен вздохнул и замолчал; это долгое дружеское молчание их как будто объединяло.

Издалека спереди послышался голос Дэвиджа – он нёс вахту.

– Эй, мистер Оукс, заскочите на фор-марс с парой матросов и проверьте талрепы с наветренной стороны.

Когда те полезли наверх, Дэвидж отвернулся на минуту, чтобы сделать запись в бортовом журнале, а затем прошёл прямо на корму.

– Вы всё ещё здесь, доктор? – воскликнул он. – Вы когда-нибудь пойдёте спать?

Это было сказано тоном, который Стивен никогда не слышал от Дэвиджа, ни пьяного, ни трезвого. Он не ответил, но миссис Оукс возмутилась:

– Как вам не стыдно, Дэвидж. Доктор, будьте добры, помогите мне спуститься. Я иду к себе в каюту.

На сходном трапе они встретились с капитаном Обри, который спешил на палубу, чтобы проверить, что не так на фор-марсе, потому что первые же рывки выбираемого талрепа вторглись в его сон; а вот оглушительная чистка палубы песчаником несколько часов спустя никак его не потревожила, он слегка похрапывал и улыбался, как будто видел во сне что-то особенно приятное.

Теперь, когда трюмные клапаны были оставлены в покое, их далёкий повелитель спал по утрам в своё удовольствие, чтобы восстановиться после бесчисленных ночных часов на палубе. Хотя он не нёс какую-то определённую вахту, про такого капитана как Джек Обри можно было сказать, что он нёс их все, особенно в ненастную погоду, всегда заранее готовый к тому, чтобы противостоять ураганам, подветренным берегам и неотмеченным на карте рифам, которые, как показывал весь его прошлый опыт, наверняка их ожидали.

Он спал, и его сон не нарушали обычные повседневные звуки, которые сопровождали настойчивое, неторопливое, спокойное и лишённое приключений продвижение корабля в направлении архипелага Тонга. Он вставал для утреннего купания, только когда солнце оказывалось заметно выше горизонта, и иногда даже пропускал первый завтрак. В эти дни он спал много, часто растянувшись после обеда на рундуке у кормовых окон или в своей койке, где проводил большую часть ночи; и ему снились сны. Многие были эротическими, некоторые в особенности, потому что Новый Южный Уэльс оставил его до крайности неудовлетворённым, а ещё он обнаружил, что Кларисса вошла не только в его сны, чему он не мог препятствовать, но и до неподобающей степени в мысли, когда он бодрствовал, и с этим можно и нужно было что-то сделать. Он был твёрдым моралистом не более, чем большинство полнокровных сангвиников его возраста и рода занятий, но тут дело было не в нравственности: оно касалось дисциплины и надлежащего управления военным кораблём. Ни один капитан не сможет сохранить свой авторитет, наставив рога подчиненному.

Джек прекрасно об этом знал; ему случалось видеть, как иное поведение пагубно сказывалось на всей команде корабля, этом сложном, тщательно сбалансированном сообществе. И как бы то ни было, он из принципиальных соображений считал жён моряков неприкосновенными, за исключением тех редких случаев, когда женщина однозначно давала понять, что не хочет считаться таковой; но миссис Оукс определённо никогда не делала ничего подобного. От этого она становилась неприкосновенной вдвойне, так что даже думать о ней в плотском смысле было нельзя, и всё же снова и снова ему на ум приходили распутные образы, слова и жесты, не говоря уже о гораздо более непристойных снах.