Год 1991-й. Вторая империя (СИ) - Михайловский Александр Борисович - Страница 53

— Нет, Сергей Сергеевич, разъяснять не надо, — кивнул Великий князь Киевский, — нам и без того все понятно. Если делать все правильно, да по порядку, то, может, и получится управиться с супостатом почти без вашей помощи.

— Если все понятно, тогда есть еще один вопрос, — сказал я и изложил своим собеседникам крысино-кошачью историю в том виде, как услышал от энергооболочки.

Князья выслушали внимательно, ибо знают, что я не склонен к пустым разговорам, после чего Александр Ярославич спросил:

— А что, если эти крысы на это раз до нас просто не дошли? Ведь с Вашей и Божьей помощью злодей Батыга не прошел всю Русь насквозь, причем два раза, а сгинул на самой окраине в Рязанской земле.

— Быть может, и не дошли, но надеяться на это нельзя, — возразил я. — Твари это плодовитые: достаточно всего несколько штук самок и самцов, чтобы через сто лет на Руси все кишело крысиным поголовьем. Кстати, с заклинанием перманентной регенерации, какое на вас обоих наложили в нашем госпитале, сто лет для вас — это все равно что «завтра» для обычного человека. И еще одно соображение. Даже обычные домовые мыши — это тоже далеко не подарок в хозяйстве. В некоторых их норах, если раскопать, может найтись по кулю зерна, стащенного из людских амбаров. А оно вам надо — платить подать, пусть даже не монгольским баскакам, а серым хвостатым воришкам?

— Нет, — ответил Ярослав Всеволодович, — такого нам не надо. Пусть будут кошки, ведь мы знаем, что вы дурного не присоветуете.

— Ну вот и хорошо, — сказал я, — в ближайшее время пришлю вам несколько котят из собственного дома, так сказать, на пробу, и тогда вы поймете, что кошка в доме — это не только польза в борьбе с грызунами, но и множество приятных и забавных минут, в том числе и для детей.

Тысяча сто шестьдесят второй день в мире Содома, ранний вечер, Заброшенный город в Высоком Лесу, Башня Мудрости, библиотека

Капитан Серегин Сергей Сергеевич, великий князь Артанский, император Четвертой Галактической Империи

Сразу после встречи с Ярославом Всеволодовичем и Александром Ярославичем я вознамерился навестить чету Гумилевых, проходящих в Тридесятом царстве процедуры по оздоровлению и омоложению. Однако у себя на квартире в башне Мудрости их не оказалось. Нашел я их, конечно же, в библиотеке, в компании Прокопия Кесарийского, Сосо а также… двух товарищей Лениных, четы Марксов и Фридриха Энгельса. Атмосфера рабочая, настроения деловые. От былого неприятия «основоположников» не осталось и следа, ибо те перестали быть застывшими бронзовыми изваяниями на постаментах, и к тому же сильно изменились под моим влиянием, не перестав при этом быть очень умными людьми. А умных людей товарищ Гумилев уважает, пусть даже не всегда бывает с ними согласен.

После шестинедельного курса лечения (а казалось, что в первый раз мы встретились только вчера) выглядели Лев Николаевич и Наталья Викторовна помолодевшими лет на двадцать, если не более. Приятно видеть, как хорошие люди отматывают вспять прожитые годы и избавляются от нажитых болячек.

— Добрый день, товарищи, — поприветствовал я честную компанию. — Как я вижу, рабочий процесс в разгаре…

— Добрый день, товарищ Серегин, — на правах самого старшего ответил Карл Маркс. — Это пока еще не рабочий процесс, а только, как у вас говорят, притирка по месту. У товарища Гумилева очень интересный взгляд на исторический процесс. Мы с подобной стороны эти явления не рассматривали.

— Теория у товарища Гумилева, конечно, не бесспорная, но рациональное ядро в ней имеется, — сказал я, — как, собственно, и в вашем марксизме. Вашу теорию портит мусор, который вы позаимствовали у предшественников-утопистов, а потом передали дальше по наследству. Если бы в марксистском учении не было рационального ядра, то товарищ Сталин не смог бы построить на его базе одну из двух сущих мировых сверхдержав. Теория товарища Гумилева немного о другом — она нужна для того, чтобы практические политики не пытались плевать и мочиться против ветра, стараясь построить социализм там, где без коренной трансформации этнокультурной доминанты не может быть ничего, кроме родоплеменного строя, феодализма или капитализма. Народов, пригодных к роли строителей светлого будущего, так мало, что, кроме русских, их считай что и нет. И даже китайцы, как ни стараются, ничего, кроме еще одной версии Поднебесной империи, построить не могут.

— Но, товарищ Серегин, почему так получилось? — не удержался от вопроса милейший Энгельс. — Что в вас, русских, есть такого особенного?

Кстати, этому деятелю весьма польстило, что в России, то есть в Советском Союзе, его именем назвали город и не стали его обратно переименовывать при возвращении капиталистических порядков.

— Дело в том, что исходно русская нация создавалась из разноплеменного этнического субстрата, в котором славянский компонент был главным, но отнюдь не подавляющим другие этнические группы, — ответил я. — У моего идейного предшественника в деле создания Великой Артании имя было иранское, у одного его сына — славянское, а у другого — балтское. Да и сейчас в Китеж-граде при общем преобладании славянской речи этническое разнотравье цветет и пахнет. Там вы найдете не только самих славян: антов, полян, северян — но и готов с гепидами, булгар, леттов, пруссов, ливов, мерян и мокшу. А еще там прижились эмигранты из Великой Тевтонии мира Подвалов, которые за три года тоже стали для местных своими, и понаехавшие из Константинополя ромеи всех сортов, потому что в новом государстве возможностей для бизнеса и карьеры значительно больше, чем на их родине. И никогда отношения между этническими компонентами этого субстрата не выражались, и не будут, словами «победитель-жертва» — всегда это будут «добрые соседи». А вот Европу волны иноземных завоевателей захлестывали одна за другой, и каждый раз захватчики становились господами, а побежденные — их рабами. С нами, русскими, такой фокус не проходит: с иноземными завоевателями мы деремся насмерть, и окончательно победить нас могут только… мы сами, в гражданской войне. Но едва только народ почувствует, что одна из противоборствующих фракций на самом деле представляет иностранное государство, как он тут же оставляет ее своим доверием, обрекая на поражение.

— Э-э-э, товарищ Серегин, — растерянно произнес Энгельс, — а как же ваше так называемое монгольское иго?

— Монгольское нашествие не было завоеванием в прямом смысле слова, — парировал я. — Гарнизонов на нашей земле монгольские ханы не оставляли, своим приближенным земли в лен не раздавали и в иную веру народ не обращали, обязав русских князей только выплатой дани. Да и то через двести лет после Батыя русский народ поднапрягся и скинул это дурацкое иго, а еще через сто полностью разгромил и ликвидировал пережитки Золотой Орды. Но и тогда татар никто не истреблял и не порабощал, поэтому уже через полвека после взятия Казани Иваном Грозным они в едином строю вместе с русскими выступили на борьбу с польскими интервентами. Припомните, пожалуйста, хоть что-нибудь подобное в Европе, только без участия православных народов: сербов, болгар и греков.

В ответ на мой спич Энгельс скромно промолчал, а вот Карл Маркс воскликнул:

— Туше, товарищ Серегин! Умение вашего народа превращать в друзей даже бывших врагов меня просто поражает. Возможно, как раз поэтому именно русские смогли замахнуться на попытку построения социализма, и продержались в этой борьбе целых семьдесят лет.

— Не целых, а всего семьдесят лет, — поправил я главного основоположника. — Вам же известно о существовании двух искусственных исторических последовательностей, в которых классический социализм без всяких признаков увядания и развоплощения продолжает существовать и в двадцать первом веке, а еще в двух мирах удалось построить неклассический социализм патерналистского монархического толка. Диктатуры пролетариата там никогда не было, а вот социалистическое, по всем своим признакам, государство имеется.