Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт - Страница 41

Завтра, решила я, я попытаюсь поесть и попить, сохраняя силы для того, что ждет впереди. Завтра я начну планировать свой побег, свою месть, свое выживание.

Но сегодня ночью, одна в темноте, все еще преследуемая призраком улыбки Валена, я позволила себе один момент чистого, первобытного страха. Один момент, чтобы осознать всю чудовищность того, с чем я столкнулась… плененная богом, привязанная к нему магией крови, которой я не понимала, разлученная со всеми, кого когда-либо любила или кому доверяла.

Я прижала кулак ко рту, чтобы подавить рыдание. Я не буду плакать. Я не сломаюсь. Я — Мирей из Варета, незаконнорожденная дочь короля, жена монстра. И каким-то образом я найду способ обернуть этот кошмар себе на пользу.

Даже если на это уйдет вечность.

Дни во тьме

Мое тело изучило контуры камней подо мной — карту дискомфорта, которую я выучила наизусть за три бесконечных дня изоляции.

Холод уже давно просочился сквозь плоть и поселился в костях, став постоянным спутником, более верным, чем любой придворный, которого я когда-либо знала. Я пошевелилась, поморщившись, когда движение пробудило тупую пульсирующую боль в ступнях — воспоминания о моем отчаянном бегстве по коридорам замка, въевшиеся в плоть, словно осколки нарушенных обещаний.

Где-то вдалеке капала вода — постоянный, аритмичный спутник моих мыслей. Кап. Пауза. Кап. Кап. Пауза. Словно последние вздохи умирающего существа. Я измеряла время этими каплями — упражнение в тщетной точности, которое помогало держать сокрушительную тяжесть реальности на небольшом расстоянии.

Тишину разорвал внезапный скрежет металла: дверь в дальнем конце коридора распахнулась с протестующим визгом заброшенных петель. Приблизились тяжелые шаги, каждый из которых был выверенным, неторопливым. Стражники Варета, когда-то мои стражники, а теперь — Валена, придерживались расписания, надежного, как восход луны. Они приходили дважды в день, отмечая завтрак и ужин с одинаковой безэмоциональной эффективностью.

Я выпрямила спину, отказываясь быть застигнутой свернувшейся в комок, словно раненое животное. Темная ткань платья, которое принес мне Вален — простая вещь, без украшений и практичная, — свободно висела на моей фигуре после этих трех дней на водянистом бульоне и черством хлебе. Я разгладила ее ладонями, которые когда-то знали только шелк и бархат, а теперь огрубели от ощупывания каждого дюйма стен моей тюрьмы в поисках слабых мест.

Появился стражник — широкоплечий силуэт, загородивший тот скудный свет, что лился из коридора. Его лицо, наполовину скрытое в тени, носило бесстрастную маску человека, усвоившего, что если видеть в пленниках людей, работа станет невыносимой. В одной массивной руке он нес деревянный поднос, а другая покоилась на эфесе меча — предосторожность, которая могла бы показаться смешной, не будь она столь оскорбительной. Какую угрозу я могла представлять: босая, безоружная, чьи силы были выпиты горем и голодом?

— Добрый вечер, — сказала я, хотя знала, что он не ответит. Три дня попыток завести разговор не принесли ничего, кроме каменного молчания. В тот первый день отчаяния я пробовала задавать вопросы, отдавать приказы и даже умолять. Теперь же я говорила просто для того, чтобы услышать человеческий голос, пусть даже свой собственный. — Должно быть, наверху приятная погода. Я не чувствую запаха дождя в воздухе, который вы приносите с собой.

Его глаза метнулись ко мне на кратчайшее мгновение, когда он просунул поднос через небольшое отверстие у основания решетки. Он не встретился со мной взглядом, но признал мое существование, что уже было хоть чем-то. Возможно, Вален не до конца вытравил человечность из стражников Варета. А может быть, это была просто жалость — самое бесполезное из чувств.

На подносе лежало то, что сошло бы за еду в этой новой реальности: деревянная миска с бульоном, настолько жидким, что сквозь него можно было смотреть, кусок хлеба, давно утративший всякие претензии на свежесть, и чашка воды, которая, по крайней мере, казалась чистой. Пир для проклятых.

Я чопорно кивнула — герцогиня, принимающая подношение при дворе. Губы стражника дрогнули, а затем это выражение исчезло, как и он сам; дверь темницы закрылась с окончательностью, эхом отозвавшейся в моих костях.

Я потянулась за подносом, и мой желудок предал мое достоинство громким урчанием. Голод стал странным спутником — иногда острым и требовательным, иногда отдаленной, тупой болью, о которой я почти могла забыть. Я опустила палец в бульон, обнаружив, что он в лучшем случае чуть теплый. Лучше, чем холодный, полагаю, хотя память жестоко вызывала образы дымящихся мисок с ароматным рагу, свежеиспеченного хлеба, поблескивающего от масла, вина со вкусом летнего солнца.

Я ела медленно, методично, растягивая каждый кусочек. Хлеб царапал горло, когда я его глотала, и я запивала его глотками воды, отмеряя свое потребление с тщательной точностью человека, который понимает, что эти скудные запасы должны поддерживать тело и дух до следующей доставки.

Закончив трапезу, я отодвинула поднос и встала на ноги, игнорируя протест затекших мышц и возобновившуюся боль от порезов, которые еще не до конца зажили. В положении стоя голова пульсировала сильнее — ритмичный стук, вторивший биению моего сердца. И все же я заставила себя выпрямиться, не желая отказываться даже от этого крошечного акта неповиновения.

Теперь я знала, что моя камера была размером восемь шагов на шесть — я пересчитала их сотню раз, обходя периметр, как животное в клетке, ищущее выход. Стены были из старого камня, прочные и равнодушные, несущие на себе следы бесчисленных лет безмолвного свидетельства. Я снова провела по ним пальцами, нащупывая трещины, осыпающийся раствор, любые признаки слабости, которые могли упустить предыдущие исследования.

Там ничего не было. Мастерство, с которым были построены подземелья Варета, по иронии судьбы, было тем, чем мог бы гордиться мой отец. Поколения искусных каменщиков позаботились о том, чтобы эти стены стояли еще долго после того, как те, кто их построил, превратятся в прах. Я прижалась лбом к прохладному камню, позволив себе момент поражения.

— Вы здесь? — прошептала я стене, отделявшей мою камеру от соседней, хотя вряд ли верила, что мой сосед-собеседник вообще существовал.

Тишина всегда отвечала мне, когда я пыталась заговорить со своим соседом. Иногда мне казалось, всего на мгновение, что я слышу чужое дыхание, но он никогда не отвечал на мои попытки завести беседу.

Я подняла взгляд к решетке наверху, где последние угли дневного света угасали, сменяясь иссиня-черной ночью. Сквозь эти прутья я иногда могла разглядеть проплывающее облако, кусочек неба — дразнящее напоминание о мире за пределами камня и теней. Это зрелище было одновременно и утешением, и пыткой. Доказательством того, что жизнь продолжается, не обращая внимания на мои страдания, но в то же время свидетельством того, что за этими стенами что-то существует.

Когда тьма поглотила решетку, я снова опустилась на пол, подтянув колени к груди, чтобы согреться. Корона моей матери — мысль, пришедшая непрошеной, нежеланной. Где она теперь? Забрал ли ее Вален как трофей вместе с моим королевством и моей свободой? Эта мысль послала вспышку ярости по моим венам, горячую и проясняющую разум.

Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились полумесяцами в ладони. Боль была желанной, реальной, настоящей. Привязь к миру ощущений, когда все остальное грозило раствориться в кошмаре. Я выдержу это. Я выживу. Не ради себя — что от меня осталось, чтобы спасать? Но ради тех, кто, возможно, все еще дышит в мире, контролируемом монстром, носящим корону.

К якорю

У меня появилась новая рутина.

Она была порождена моей собственной жаждой сохранить то, что осталось от моего рассудка. Каждую ночь, после ухода стражника, я произносила их — имена тех, кто все еще имел значение, чье существование привязывало меня к миру за этими стенами. Имен было немного. Я никогда не коллекционировала друзей, как драгоценности, выставляя их напоказ ради восхищения окружающих. Но тех немногих, кем я дорожила, я не отдам забвению.