Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт - Страница 51

— Спи, ишера, — прошептал он. — Для смерти еще будет время.

Часть третья. Пытки.

Пробуждение лихорадки

Я очнулась от непривычного ощущения чистоты: моя кожа больше не была покрыта слоем многонедельной грязи и пота.

Осознание приходило медленно, просачиваясь сквозь туман угасающих лихорадочных снов. Мои глаза оставались закрытыми, пока я каталогизировала каждое новое открытие: грубая ткань чистой сорочки на коже, что-то податливое под спиной вместо голого камня, отсутствие того обжигающего жара, который пожирал меня изнутри. Но за этими внешними изменениями скрывалось нечто более глубокое. Пустота за ребрами, словно что-то жизненно важное было вырезано, оставив лишь эхо там, где когда-то была субстанция.

Мои пальцы скользнули к груди, нажимая на кость, словно желая подтвердить, что физическая структура осталась нетронутой, несмотря на странную пустоту. Движение отозвалось тупой болью, разлившейся по мышцам — остаток лихорадки, задержавшийся в суставах.

Я наконец открыла глаза и увидела знакомую темноту своей камеры, которая теперь стала чуть более сносной благодаря тонкому матрасу подо мной и скудному одеялу, скомканному на талии. Такие простые удобства, но они казались почти роскошью после недель на голом камне в грязи. Мои волосы тоже казались чистыми — все еще влажными на кончиках, как будто кто-то вымыл их, пока я спала. От мысли о том, что невидимые руки прикасались ко мне, пока я была без сознания, по коже побежали мурашки.

Фрагменты памяти всплывали на поверхность — бессвязные образы и ощущения с пика моей лихорадки. Голос Валена, настойчивый и напряженный. Сильные руки, поднимающие меня. Другая камера. Звон цепей и сделка, заключенная во тьме. Затем боль, не похожая ни на одну из тех, что я когда-либо знала. Разрыв не плоти, а чего-то более глубокого, более фундаментального. Разрыв самой себя.

Мой предвестник. Смерть. Другой пленник. Воспоминания сгустились вокруг него: его голос, его прикосновение, ощущение того, как меня баюкают, прижимая к нему, пока что-то вырывают изнутри меня. Казалось, он исцелил меня, но какой ценой? Какую часть себя я отдала в обмен на это нежеланное продолжение моих страданий?

Когда я заставила себя сесть, пустота в груди сместилась, как жидкая тень, послав по телу волну головокружения. Я оперлась одной рукой о пол, и когда зрение прояснилось, я обнаружила, что не одна.

Вален сидел на деревянном табурете прямо за решеткой моей камеры, наблюдая за мной с терпеливой интенсивностью. Его неподвижность была неестественной, напоминая о том, что это бессмертное существо носит кожу короля. Он моргал недостаточно часто, не переносил вес с ноги на ногу, как это сделал бы смертный. Только его глаза двигались, отслеживая каждый мой рывок и дрожь с расчетливым интересом.

Я встретила его взгляд, отказываясь отводить глаза, несмотря на усталость, все еще сковывавшую мои конечности. Тишина между нами растянулась, вибрируя невысказанными угрозами и обещаниями. Его лицо оставалось бесстрастным, но я чувствовала, что за этой тщательной маской что-то скрывается — возможно, удовлетворение от того, что я продолжаю существовать, или предвкушение грядущих страданий.

— Почему ты не дал мне умереть? — Мой голос, когда я нарушила тишину, прозвучал хрипло, царапая горло, как песок.

Уголки губ Валена дрогнули — не совсем улыбка, но признание нанесенного удара.

— А ты бы этого предпочла? — спросил он легким тоном, словно обсуждая погоду, а не мое горячее желание небытия.

— Ты знаешь, что предпочла бы. — Я пошевелилась на матрасе, проверяя свои все еще слабые конечности.

Вален склонил голову, по-птичьи любопытный.

— Именно поэтому я и сохранил тебе жизнь. — Он слегка подался вперед, уперев локти в колени; его черные глаза впились в меня.

Я почти рассмеялась над этой мелочной жестокостью. Ну конечно. Чего я ожидала от этого Бога? Милосердие никогда не было частью его владений. Но что-то казалось неправильным в его тоне, его ответ прозвучал пусто, как фальшивая нота в знакомой мелодии.

Тогда воспоминание прояснилось: голос Валена, прорезающийся сквозь мой бред, едва сдерживаемая ярость в нем, когда он говорил с пленником. Я вспомнила отчаяние, так не вязавшееся с контролируемой жестокостью, которую он обычно демонстрировал. В его требовании, чтобы пленник исцелил меня, был неподдельный страх, словно моя смерть лишила бы его какой-то жизненно важной цели.

— Ты боялся, — сказала я; осознание этого приподняло уголок моих губ в невеселой ухмылке. — Ты боялся, что я умру до того, как ты сможешь осуществить свою месть, что бы ты там ни задумал.

Выражение его лица не изменилось, но что-то мелькнуло в глубине этих древних глаз.

— Я беспокоился, — признал он, — что наше время вместе оборвется. Это было бы… неудовлетворительно.

Я рассмеялась — хрупкий звук, грозивший разбить меня вдребезги, как стекло.

— Так вот почему ты умолял его спасти меня? Почему ты предложил снять с него цепи? Для бога ты выглядел довольно отчаянно.

Едва уловимое изменение в его позе было единственным предупреждением перед тем, как его сила хлынула в камеру. Она не коснулась меня напрямую, но я почувствовала ее как изменение давления воздуха — тяжесть, которая затрудняла дыхание, которая напомнила мне о том, что именно за существо сидит и наблюдает за мной.

— Я не умоляю, принцесса, — сказал он; его голос был тихим, но нес в себе тяжесть гор. — Я веду переговоры. Я предлагаю условия. И я сделал выгодное предложение, чтобы гарантировать твое дальнейшее выживание.

— С какой целью? — настаивала я, зная, что ступаю на опасную территорию, но не в силах остановиться. В смерти мне, возможно, и отказано, но я все еще могла провоцировать его, все еще могла использовать ту крохотную долю свободы воли, что у меня оставалась. — Какая великая месть требует, чтобы я жила, а не присоединилась к своей семье за гранью пустоты?

Улыбка Валена была медленной и ужасной, как открывающаяся на его лице рана.

— Смерть — это дар, — просто сказал он. — Который я пока не желаю тебе преподносить.

От его слов, от их небрежной жестокости, по мне пробежал холодок.

— Значит, я все еще должна быть твоим развлечением? — спросила я, изо всех сил стараясь сохранить голос ровным. — Твоя месть мертвому человеку, разыгрываемая на теле его незаконнорожденной дочери?

— Да, — Вален улыбнулся, поднимаясь на ноги одним плавным движением. Он подошел к решетке, но не коснулся ее, соблюдая осторожную дистанцию, которой я раньше не замечала. — Интересно, тебя беспокоит то, что ты страдаешь за человека, который никогда не страдал за тебя?

Вопрос ударил глубже, чем он думал, пробив броню ненависти, которую я возвела вокруг своего сердца. Я знала, что отец никогда меня не любил — использовал меня как инструмент, не более того. И вот я здесь, расплачиваюсь за его грехи, неся его наследие в виде этого божественного наказания.

— Неважно, что я чувствую, мой отец мертв, — сказала я ровным голосом. — Что бы ты со мной ни сделал, он этого не увидит.

— Не увидит? — Улыбка Валена стала шире, обнажив слишком много зубов. — Твое смертное понимание смерти такое… ограниченное. Поверь мне, когда я говорю, что твой отец прекрасно осведомлен о твоих страданиях. На самом деле, я об этом позаботился.

Я резко вдохнула. Что он имел в виду под «позаботился»? Как он мог заставить моего мертвого отца наблюдать за моими мучениями?

Вален усмехнулся, звук эхом отразился от каменных стен, как отдаленный гром.

— Неужели твои королевские наставники не рассказывали тебе о том, что происходит после смерти? Твоя сущность не просто исчезает, когда тело отказывает. — Он подошел ближе к решетке; его пальцы замерли в миллиметре от прутьев. — Тебя должны провести за грань пустоты, направить к тому, что ждет впереди.