Обреченные души (ЛП) - Жаклин Уайт - Страница 52

Холодное понимание начало расползаться во мне, такое же коварное, как мороз, захватывающий оконное стекло.

— А я, — продолжил Вален; удовлетворение сочилось из каждого слога, — позаботился о том, чтобы ни одна душа — ни твоего отца, ни твоих братьев и сестер, ни единая душа из этого царства — не смогла пройти по этому пути.

Во рту пересохло.

— Что ты сделал?

— Я всего лишь позволил нарушить естественный порядок. — Он пожал плечами, словно обсуждая нечто не более значительное, чем изменение планов на ужин. — Твой отец жаждал контроля над Богами. Я просто… расширил его амбиции.

— Ты посадил их души в клетку, — прошептала я; ужас сдавил горло. — Так же, как мой отец посадил в клетку тебя.

— Поэтично, не правда ли? — В глазах Валена блеснул злобный восторг. — Эльдрин смотрит, как ты страдаешь, не в силах вмешаться, не в силах сбежать. Идеальное наказание для человека, который превыше всего ценил контроль.

Я прижала руку ко рту, борясь с тошнотой. Жестокость этого захватывала дух — не только мои мучения, но и пытка бесчисленных душ, которым отказали в последнем покое.

Я с трудом дышала под невыносимой тяжестью этого откровения, впиваясь свободной рукой в тонкий матрас подо мной.

— Так вот почему ты на мне женился? Чтобы использовать меня как орудие пыток для призрака моего отца?

— Среди прочих причин, — сказал Вален, пренебрежительно махнув рукой. — Ты как-то слишком драматизируешь, тебе не кажется?

— Драматизирую? — недоверчиво повторила я. — Ты пленил души всей моей семьи, заставляешь моего отца смотреть на мучения, которые ты для меня приготовил, и я драматизирую?

Вален рассмеялся; звук был как осколки стекла в моих ушах.

— Да, весьма драматично. Хотя, полагаю, это у вас семейное. Твой отец был так же театрален, когда я рассказал ему, что именно собираюсь с тобой сделать, прямо перед тем, как отделить его голову от плеч.

Я поморщилась, вспомнив крики отца перед стуком его падающей на пол головы. Но Вален продолжал; его тон внезапно стал пугающе серьезным, перейдя в низкий рык.

— Все, что он сделал со мной, я сделаю с тобой. Каждую. Мелочь.

Я онемела от шока. Мое сердце забилось быстрее, дыхание участилось, когда я начала вспоминать обрывки более ранних комментариев Валена. Десятилетия тюремного заключения. Допросы. Методы, которые были «дотошными». Пустота в груди, казалось, расширялась, грозя поглотить меня изнутри.

— И мы начнем завтра, — сказал он, отступая на шаг. Его взгляд скользнул по мне, отмечая чистую сорочку, матрас, одеяло — эти маленькие милости, которые теперь казались скорее жестокими насмешками, чем утешением.

Его глаза снова встретились с моими, и на этот раз в них невозможно было не заметить предвкушения.

Он отошел дальше от решетки, его движения были нарочито медленными, словно он смаковал мой нарастающий ужас.

— Сегодня ночью я оставлю тебя наедине с мыслями о твоем будущем. Предвкушение может быть таким сладким, не согласишься? — Он повернулся, чтобы уйти, затем остановился, оглянувшись через плечо. — О, и Мирей? Постарайся поспать. Тебе понадобятся все твои силы.

Тишина после ухода Валена была своего рода пыткой — густая и тяжелая, как погребальный саван. Я сидела неподвижно на своем тонком матрасе, слушая, как его шаги затихают в никуда, оставляя мне в компанию лишь отдаленное капанье воды и тихое шуршание невидимых существ. Я подтянула колени к груди, обхватив их руками, словно могла хоть как-то удержать себя от распадания на части перед надвигающейся бурей. Но под страхом скрывалось нечто иное — отчаянная потребность в связи, в любом другом голосе, кроме того, что был в моей голове и вел обратный отсчет часов до возвращения Валена.

Смерть — это дар, сказал Вален. Который я пока не желаю тебе преподносить.

Они пронзили меня насквозь, обнажив ужасную правду о моем положении. Меня оставляли в живых не из милосердия или какой-то извращенной привязанности. Мое продолжающееся существование было лишь средством для мести Валена — холстом, на котором он будет рисовать свое возмездие оттенками боли и унижения. И каким-то невероятным образом мой отец будет всему этому свидетелем.

Я прижала ладони к глазам так, что под веками вспыхнули звезды, пытаясь прогнать образ улыбки Валена, когда он говорил о завтрашнем дне. Какие пытки он придумал за время моего заключения? Какие новые круги ада ждут меня, когда ночь сменится утром?

Пустота в груди пульсировала, напоминая о том, что я продолжаю жить. Возможно, мой предвестник расскажет мне, какую часть себя я потеряла в обмен на это нежеланное исцеление. Возможно, он сможет сказать мне, почему Вален так заинтересован в моих пытках.

Страх кристаллизовал решение, и я заставила себя встать. Ноги дрожали, все еще слабые после лихорадки, но они выдержали мой вес, когда я пересекла тесное пространство своей камеры. Каменный пол холодил босые ступни, каждый шаг посылал покалывание вверх по икрам, но, по крайней мере, они больше не болели. Я целенаправленно двинулась к стене, отделявшей мою камеру от соседней — от него.

Стена между нами была из грубого тесаного камня, холодная и влажная под моими ладонями, когда я прижалась к ней. Я закрыла глаза, пытаясь ощутить хоть какое-то присутствие по ту сторону, хоть какой-то признак того, что я не одна в этой темноте. Мое ухо нашло место, где раствор между двумя камнями слегка осыпался, образовав небольшую щель, через которую звук мог бы проходить легче.

— Вы здесь? — Мой голос был едва громче шепота, но казалось, что он эхом разнесся в тишине моей камеры. Я ждала, затаив дыхание, хоть какого-то ответа с той стороны.

Ничего.

Я прикусила губу, меня захлестнула неуверенность. Возможно, он спал, а может, у него просто не было желания со мной разговаривать. И все же я не могла отделаться от ощущения, что он там, слушает, взвешивает, стоит ли отвечать.

— Смерть? — попробовала я снова, используя имя, которое дала ему в своем бреду. Но меня по-прежнему встречала лишь тишина.

В моем голосе зазвучало отчаяние, когда я предприняла последнюю попытку:

— Пожалуйста. — Слово вырвалось как тихая мольба, обнаженная и уязвимая в воздухе темницы.

Долгий вздох просочился сквозь узкую щель в камнях, за которым последовал едва уловимый звук сдвинувшихся цепей.

— Я здесь. — Его голос был глубоким, резонирующим силой, которую я даже не могла начать постигать. — Хотя я не уверен, какое утешение может принести тебе мое присутствие.

Облегчение захлестнуло меня при звуке его голоса — доказательство того, что я не совсем одна в этой яме отчаяния.

— Вы не убили меня, — тихо сказала я, прижимаясь ближе к стене, словно могла каким-то образом проскользнуть сквозь камни, чтобы увидеть его. — Почему?

Последовал низкий звук — не совсем смешок, скорее усталый выдох, приправленный иронией.

— С какой стати мне даровать тебе милосердие смерти? — Его цепи снова звякнули. — К тому же, моя свобода стоит гораздо больше, чем прекращение твоего существования.

Его слова ранили, но я все равно прижалась лбом к прохладному камню, отчаянно нуждаясь в разговоре с ним.

— Вы обещали, — прошептала я.

— Я ничего не обещал. — В его голосе появились грубые нотки, которых не было раньше. — Я лишь заметил, что ты умираешь. Наблюдение, а не клятва.

Эта отстраненность причиняла боль. Болело все. Не тело, нет — тело казалось полностью исцеленным. Но грудь, то место за ребрами, которое теперь ощущалось пустым.

Болело все.

Я хотела умереть.

Я так отчаянно хотела умереть, что потянулась к нему, ожидая, что этот конец будет принесен его руками.

Насколько же я ничтожна, что даже смерть отвергла меня?

Я крепко зажмурилась, чувствуя, как слезы колют глаза.

— Что вы забрали у меня? — спросила я; мой голос был едва слышен даже мне самой. — Когда исцелили меня. Там… пустота. Как будто чего-то не хватает.

Тишина затянулась так надолго, что я подумала, он может не ответить. Когда он наконец заговорил, его голос смягчился, хотя легкая резкость осталась.