Зверь внутри - Хаммер Лотте - Страница 3

Он беспомощно развел руками.

— Черт побери, Графиня!

Слова его адресовались стоявшей позади него женщине, которая разговаривала по мобильному телефону. Он произнес их без гнева, для того лишь, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации, когда его, словно срочную посылку, подхватили и перевезли — да-да, через всю страну — и для чего? Чтобы он стоял здесь, ничего не делая, а только глазел, точно сова из дупла, на этот унылый октябрьский день. Даже не располагая особыми сведениями о деле, расследованием которого, как предполагалось, он будет руководить — да что там сведения, он даже не ведал, куда ему деваться в ближайшие десять минут.

Прикрыв трубку рукой, женщина отреагировала на его восклицание так:

— Привет, Симон! Жаль, что твой отпуск сорвался, но все же пару дней вы там пробыли. Надеюсь, Анна Мия не сильно расстроилась. Арне будет через секунду, он введет тебя в курс дела.

Она улыбнулась и продолжила разговор, а он не успел ничего сказать, только улыбнулся в ответ, про себя в который раз отметив, что у нее красивые зубы и приятная улыбка. Инспектор невольно подобрал живот и снова глянул в окно. Унылый дождь все не кончался, разговор Графини по мобильнику — тоже, и Конрад Симонсен воспринял это обстоятельство как неприятный намек на то, что убойный отдел — когда соответствующий день наступит — отлично справится с работой и без своего нынешнего шефа.

А все же, возможно, и не справится. Он вполуха слушал, как Графиня говорит с кем-то из экспертов, и вдруг понял, что с ней творится что-то неладное. Тон был повышенным, нервным, она застревала на мелочах и путалась в словах. И когда она почти слово в слово повторила вопрос, который однажды уже задавала собеседнику, он схватил ее за руку, державшую телефон, и осторожно опустил вниз. Она отключила связь, не договорив.

— Ты когда в последний раз ела?

— Не помню. Который час?

Он прекрасно понимал, в каком она состоянии, и знал, что это пройдет. Каждый следователь время от времени сталкивается с делами, в которые погружается всей душой и в которых ему именно по этой причине сложно разобраться: в голове все время крутятся неприятные картинки и никак не желают стираться из памяти. Нечто подобное, очевидно, произошло и с Графиней. Для него самого самыми сложными были дела, в которых жертвами оказывались дети. Впрочем, так случалось с большинством полицейских, к тому же он еще не побывал в спортзале. Конрад Симонсен прогнал эту мысль.

— Дуй в город и поешь чего-нибудь. Возвращайся через час.

— Я не голодна.

— Это приказ, Графиня. И выключи телефон.

Графиня кивнула, будто бы понимая, что он мог прочесть в ее глазах, — она этого не сделает. Обычно она была воплощением душевного равновесия. Она не позволяла ситуации овладеть собой, не позволяла себе слишком увлечься даже в тех случаях, когда все остальные срывались с катушек. Графиня повернулась, слабый дневной свет осветил ее с другого ракурса, и он увидел теперь, какой тональный крем она подбирает к своим пепельно-серым волосам.

— Это ужасно, Симон. Я… я ничего подобного никогда не видела.

— Наверняка.

— Мы с Арне в дверной проем заглянули и…

— Отдохни и поешь. Мне с тобой возиться некогда, так что возьми-ка себя в руки.

Графиня как будто не отреагировала на замечание и осталась на месте, он даже подумал, не обнять ли ее или, может, просто положить руку на плечо, — но не решился: он не мастак в таких делах. Наконец она сказала:

— Я скоро приду в себя.

— Я знаю. До встречи.

И она ушла.

Класс для чтения был временно превращен в штаб следственной группы. Два книжных стеллажа, чье содержимое переместилось на подоконник, стояли теперь пустые, а на столе, стоявшем посредине, лежали пачка бумаги и коробка с карандашами. На темно-зеленую классную доску повесили интерактивную, так что писать теперь можно было фломастером, а не мелом. На торцевой стене криво висел большой лист с планом школы.

Конрад Симонсен, слегка повернув голову, рассматривал план. Арне Педерсен отряхивал испачканные мелом брюки, еще больше их заляпывая.

— Как долетел?

— Безобразно.

Стулья, знававшие лучшие дни, угрожающе заскрипели, когда они уселись. Конрад Симонсен уперся локтем в столешницу и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

Вопрос Арне Педерсена не удивил.

— Лучше, но в самом начале было не слишком приятно. Меня дважды вывернуло, чего уже сколько лет не случалось. То есть я имею в виду не только что дважды, — но вообще.

— Но теперь ты в порядке?

— Обычно так бывает, только когда жертвы — дети… Ну, ты знаешь.

— Арне, ответь мне на вопрос. С тобой сейчас все в порядке?

Арне Педерсен посмотрел ему в глаза.

— Да, в порядке.

— Отлично. Тогда представь мне хронологию событий, наши кадровые ресурсы и статус группы.

Вводная часть получилась выдержанной в более резких тонах, чем ему хотелось. Раздражение по поводу долгого ожидания еще не улеглось, и теперь он желал располагать только фактами. Акценты также были быстро расставлены. Арне Педерсен изложил ситуацию кротко и точно.

Некая турчанка привела двоих детей в школу примерно в шесть пятнадцать и оставила их у стоянки для велосипедов справа от въезда в школьный двор.

— Сегодня первый день после осенних каникул, и все школы открыты. Дети приходят в свои классные комнаты, снимают верхнюю одежду и собираются возле спортивного зала в крыле Б, чтобы поиграть в мяч. В зале они обнаруживают пять трупов. Старшая сестра тщетно пытается разыскать кого-нибудь из взрослых, но, никого не найдя, по телефону в учительской набирает 112. Ее соединяют с районным отделом полиции в Гладсаксе. Сигнал поступил в 6.41. Дежурный… секунду…

Он замешкался. Конрад Симонсен сказал:

— Ладно, имя — дело десятое, но скажи мне, эти дети, они не слишком рано пришли? Я думал, занятия в школах начинаются в восемь.

— Верно, я сперва тоже удивился, но потом поговорил с директором и выяснил, что горстка учеников приходит в школу задолго до начала уроков. Некоторые родители пытаются сэкономить и не отправлять детей в коммунальные школы продленного дня, других вынуждает это делать жесткое расписание…

Конрад Симонсен прервал его:

— О’кей, давай дальше.

— Так вот… на чем я остановился? А да, дежурный советует девочке подождать кого-то из взрослых, и тогда она звонит на работу матери. Мать не могут сразу разыскать, но владелец фирмы — проживающий в Дании ливанец, который немного с ней знаком, — решает сам приехать. Он приезжает без чего-то семь и выгоняет из спортзала восьмерых детей, к тому времени тоже пришедших в школу. Он также звонит в Гладсаксовское отделение, и в 7.38 к школе подъезжает патрульная машина с нарядом полиции…

Конрад Симонсен резко его обрывает:

— В 7.38?! — Арне Педерсен отводит глаза и поправляет узел на галстуке движением, которое так хорошо знакомо его шефу. — Выкладывай имя дежурного и рассказывай, что там произошло!

Дальше скрывать имя дежурного было бесполезно, и оно наконец прозвучало, так же как и объяснение случившегося.

— Он решил, что сигнал можно оставить без внимания… поскольку оба раза явно звонили какие-то моджахеды. Это цитата.

Конрад Симонсен поразился:

— Так чего ж ты покрываешь этого осла?! Ты с ним знаком?

Природа снабдила Арне Педерсена моложавой внешностью. Лицо у него вспыхнуло, и огненные волосы стали казаться еще ярче, так что сорокалетний Петерсон вдруг стал выглядеть совсем мальчишкой.

— Мы с ним в школе полиции вместе учились, а теперь держим букмекерскую контору.

Конрад Симонсен поморщился, но вопросов больше задавать не стал. Арне Педерсен был талантливым следователем. Когда-нибудь он и станет шефом отдела. Правда, была у него слабость: страсть к игре, из-за чего он все чаще вляпывался в разные истории. Как-нибудь надо с ним поговорить об этом, но не сейчас. Ну а если Арне Педерсен залез в долги, ему и знать-то это не нужно.