Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 14

У меня в груди сжимается до щемящей боли, и вся злость, гнев, все претензии и обиды — они вмиг становятся ничем. Даже этот, хрен пойми, что значащий в ее понимании «любовник» не колышет. Я смотрю на нее — худенькую, уставшую, осколочную, и такой она кажется беззащитной перед безмолвным пока еще осуждением, что вздохнуть не могу. Душит осознание, что наряду с желчной каргой и всеми этими постными рожами просто-напросто загнал ее в угол. Вынудил, додавил.

Чего я добивался? Хрен его знает. Мозг напрочь отключился. Впрочем, сейчас не лучше — захлестывает чем-то сильным на грани панички, и я не знаю, что делать, а делать надо, ибо в эту самую минуту происходит что-то катастрофически-необратимое и не с этим убогим сборищем, и их тупым мнением, а с ней. Ее абсолютно отсутствующий взгляд, ломаная, застывшая улыбка и болезненность сокрушают.

Провоцируя ее, цепляя, изводя, я не думал, что все выйдет вот так… Мне казалось, когда она отринет свой страх — все, наконец, наладится. Я до последнего не понимал, что страх и загоны — ее несущая конструкция и стоит ее только пошатнуть, не нарастив иного, все просто рухнет, как чертовы Башни-Близнецы, к падению которых не готов совершенно никто.

Зачем она это сделала? Ответ явно не в пользу наших отношений. Да он вообще не в пользу на данном этапе никому и ничему. К счастью, подруга дроли это тоже понимает и быстро сориентировавшись, заходится громким смехом.

— Лорик, ну ты — кадр! «Любовник», говорит, — отыгрывает она на все сто и, оглянувшись по сторонам, смеется еще заразительнее. — Вы че, поверили что ли?

Я подхватываю этот смех, а следом за мной начинают смеяться и другие. Лягушатник, как ни странно, тоже в деле, хотя вот уж кто-кто, а он точно может не сомневаться в правдивости дроличкиного заявления. Видимо, мужик карму отрабатывает за свою трусость или черт его знает, что делает. Этих французов хрен разберешь.

— Приколистка, блин, я же реально поверила! — утирая слезы, возмущается меж тем невестка дроли, пытаясь отдышаться.

— Если что, я только «за», — бросаю шутливо для абсолютной убедительности и, подмигнув, со значением смотрю на Ларису, застывшую, будто на грани затяжного ливня и готовую в любую секунду обрушить свои надломленные небеса.

«Ну, давай, детка, подыграй, черт тебя дери! Не нужно это нам сейчас!» — рычу на нее мысленно. Она с совершеннейшим безразличием все-все считывает по моим глазам, но так и остается абсолютно индифферентной.

— Непременно учту, — дернув уголком губ, все же делает она над собой усилие, отыгрывая отведенную роль. Я, офигевая с самого себя, облегченно выдыхаю. Сказали бы мне пару минут назад, что я буду выкручиваться за нее, не поверил бы. Охренеть — качели!

Родственники меж тем начинают смеяться снова, шутливо укоряя и дразня Ларису, а я, поймав настороженный взгляд рыжухи, чтобы развеять у нее сомнения, преувеличенно самодовольно бросаю:

— Слыхала?

Мне показывают средний палец, но с улыбкой, что кажется вполне хорошим знаком, но я не успеваю даже ему порадоваться, как раздается фырканье карги:

— Лариса, что за пошлость вообще?!

— Ой, да ладно вам, зато атмосфера разрядилась! — вновь берет на себя удар дролина подруга. — Давайте лучше выпьем за личное счастье нашей Ло! Все у тебя, дорогая, еще впереди!

Карга сопровождает пожелание едким смешком. И черт бы с ней! Но дроля зачем-то закусывает удила.

— Ты хочешь что-то сказать мама? Или может, пожелать? — спрашивает она с нескрываемым вызовом и злостью, а бабка, как будто, только этого и ждала, парирует приторно:

— Исключительно, не облажаться вновь.

— А с чего это она вдруг облажалась? — с перекошенной улыбкой, спрашивает Надежда, явно стараясь сдержать раздражение.

— С того, что семья — это женская епархия, — чеканит карга менторским тоном, заставляя наши челюсти упасть. — И если все развалилось, это многое говорит о женщине!

— Например, что? Что у нее муж — козел? — язвит дролина подружка.

— А кто этого козла выбирал, простите? — прилетает не менее язвительный ответ.

— Браво, мама! Просто браво! — смеется дроля, обреченно качая головой.

— Не надо ехидничать. Если выбираешь невоспитанное животное, будь готова к последствиям.

— А можно моего отца не трогать. Это «невоспитанное животное», бабуль, оплатило твою роскошную старость, — вскипев, врывается в диалог рыжуля, не понимая, что камень был вовсе не в огород ее отца. Это была тонкая ответка мне за недавнее оскорбление, и многозначительный, змеиный взгляд в мою сторону это более, чем подтверждал, как и то, что карга, похоже, не особо поверила в наш спектакль, но отчего-то не спешила возмущаться, переключившись на перепалку с внучкой.

Гости тем временем, взбудораженные поднятой темой, начинают спорить о мужском — женском, но я даже не слушаю, как и дроля, погруженная в свои невеселые мысли.

Когда шум достигает апогея, она морщится и, бросив в никуда «пойду проверю торт», выходит из-за стола.

Ее шатает, будто пьяную, и я подрываюсь следом, но внимательный, въедливый взгляд мамаши, остужает мой пыл.

Пусть карга, что угодно подозревает, но полной уверенности у нее пока нет, и я не собираюсь давать ей возможность убедиться в своих подозрениях. Этот сущий кошмар во плоти весь мозг потом дроле проест. Нафиг оно надо?! Ларисе и без нее не сладко, в чем убеждаюсь, выждав некоторое время, пока все разойдутся, кто куда.

Она стоит в кухне, оперевшись ладонями о стол. Все в ее позе кричит об измотанности, даже изможденности, и я не знаю, как подступиться.

Масок и причин вести себя, как мразь, больше не осталось. Все разбились об ее уязвимость, как корабли о скальные выступы. На поверхности лишь саднящее чувство вины и нечеловеческая тоска.

Я скучал по ней, мне так ее не хватало…

Подхожу почти вплотную и замираю позади. По рецепторам бьет горечь полевых цветов. Тяжёлый, строгий аромат, от которого внутри все начинает тихонько ныть.

Зарываюсь носом в пышные, густые волосы и дышу. Наконец-то, дышу, хоть и через острый, болезненный спазм за грудиной, не веря, что она позволила: просто застыла в коконе моих рук, не дыша, не шевелясь и не сопротивляясь.

Податливая, молчаливая, готовая позволить мне все, кроме того, что действительно нужно: забраться ей в голову, под кожу, вплестись в узор вен, стать ее частью и никогда больше не чувствовать эту зверскую тоску по ней, чтобы ее всегда было достаточно…

Мне хочется сказать ей об этом и еще о многом, но искусство сплетать кружева понятных слов, способных подобрать ключи к запертым на десятки замков скважин — увы, мне не дано. На языке крутится что-то максимально простое, лаконичное, умеющее сказать за суть, но не умеющие сделать абсолютно ничего тогда, когда важна не столько сама мишень, сколько проложенная до неё дорога. Поэтому я осторожно касаюсь тонких, холодных рук и выдыхаю ей в волосы.

— Прости. Я потерял контроль.

Она вздрагивает, когда я легонечко целую ее в плечо, но не отталкивает. Лишь вздыхает тяжело и так же тяжело сглатывает.

— Ты не потерял контроль, — шепчет едва слышно, — ты дал себе волю — это не одно и то же.

Из меня рвётся смешок.

— Какая воля? Ты меня на цепь посадила, — вжимаюсь в неё всем собой и, накрыв крошечную ладонь своей, сплетаю наши пальцы.

Дроля, опустив взгляд, долго смотрит на них, а потом замечает не без горечи.

— Не заметила, когда ты обнимал ту девочку на моих глазах.

Что сказать? Покаяться в тысячный раз, что еблан? Да без вопросов.

— Вот именно, что на твоих. Не смотрела бы, ничего бы не было.

— Так хотелось сделать мне больно?

— Хотелось хоть каких-то твоих чувств.

Да, звучит так себе, но мне уже даже не стремно, я слишком устал, чтобы юлить.

— И как тебе мои чувства?

— Как гребанный теракт.

— Значит ты снова разочарован.

Что на это можно ответить? Да и надо ли, если все равно приползу, как сегодня?

Сжимаю ее крепче в своих объятиях, она судорожно вздыхает, невесомо касается пальчиками моих предплечий, и меня ведёт.