Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 15

— Давай сбежим отсюда, отметим нормально твой день рождения. Только ты и я.

Снова шумный вздох, и на несколько долгих секунд пауза. Дроля разворачивается в моих объятиях, смотрит мне в глаза, так пронзительно, до дрожи и только собирается ответить, как за спиной раздаётся дребезжащий голос карги:

— Лариса, гости ждут торт!

14. Лариса

«Буду ждать на Хантингтон-Бич» — перечитываю сообщение и, с шумом втягивая воздух, зажмуриваюсь, вжимаясь всем телом в стену. Кафель холодит оголенные плечи, и по коже пробегает озноб.

Хорошо. Вот сейчас, спрятавшись ото всех в гостевой ванной, мне впервые за день хорошо. Жаль, нельзя остаться здесь до самого конца этого Марлезона под названием «День Рождения». Какой-нибудь психолог наверняка спросил бы: «Почему нет?». Самое ужасное, что впервые за сорок лет я не нахожу ответа, и ужаснее ли то, что впервые за сорок лет или то, что не нахожу — тоже вопрос.

Присутствие Богдана на вечеринке измочалило меня до состояния полнейшей апатии, но в то же время позволило взглянуть на привычные вещи под другим углом. Я так боялась, что он что-нибудь выкинет назло и вместе с тем переживала, какое впечатление у него сложится о происходящем, что смотрела на все, будто со стороны: на гостей, среди которых одни завидовали и, не стесняясь, обсуждали меня, другие — искали выгодные связи, третьи — скучали, вообще не понимая, чего ради они сюда пришли. Венцом всего этого была моя мать, критиковавшая меня каждую минуту, пока другие тактично молчали.

«Почему?» — задавалась я вопросом, а потом вспоминала, что и сама всю жизнь молчала, привыкшая к такому отношению, ведь так проще. Отстаивать себя — только нервы мотать. Такие люди, как Людмила Федоровна не меняются. Их либо терпишь, либо шлешь навсегда.

Послать мать? Вымуштрованная ей хорошая девочка такого себе позволить не могла, вот и терпела. В какой-то момент это стало нормой жизни. Сегодня, когда Богдан вступал в перепалки с моей родней, за такую норму вдруг стало стыдно. Впрочем, стыдно стало за все: за мать, за этот натужный, скучный праздник, за себя — слабую, беспомощную, сдавшуюся давны-ы-м давно. Наверное, еще в детстве, когда мать заставляла обзванивать всю родню и самолично приглашать их на свой праздник, а те вечно отвечали, что посмотрят, как получится, всем своим видом, будто подчеркивая, что делают мне великое одолжение. И пусть с возрастом я поняла, что причиной тому была моя склочная мать, все же это ощущение отвергнутости — оно, как осело с первым звонком, так и по сей день со мной. Поэтому, наверное, я и возненавидела свой день рождения, который по сути моим никогда не был.

Чьим угодно: матери, чтобы поставить галочку в графе материнских обязанностей, Долгова, чтобы собрать нужных людей под благовидным предлогом и обстряпать делишки, гостей, преследующих свою какую-то цель, но только не моим.

Я думала об этом, глядя, как моя дочь кадрит моего мужчину, даже не соизволив сесть поближе ко мне. Ведь это же придется бабушку слушать весь вечер, а ей уже и без того хватило пары часов с того момента, как она прилетела.

Смешно. Даже в мой день для дочери личный комфорт оказался важнее моей радости. И я не в претензии, напротив — захотелось также. Наплевать на всех и вся, и показать им, что я тоже могу чего-то хотеть, совершать глупости, показывать характер и просто быть такой, какая есть.

Одна загвоздка — какая я есть, я и сама уже не знала. Но то, что привычный костюм стал удушающе мал, невозможно было отрицать. Все внутри зудило от желания сорвать его к чертовой матери. И я, глядя на своих дорогих и близких, не жалеющих меня, не ставящих ни в грош, отстаивающих лишь себя любимых, решила — а почему бы, собственно, и нет? Пусть осудят, отвернутся, тем более, что они уже, раз ни одному нет дела, что мне безумно плохо от их перепалок, споров и просто присутствия.

После моего шального признание, корсет страха и нервозности ослаб, но я не вздохнула с легкостью, а лишь почувствовала опустошение. Мне стало все равно, что там дальше, хотелось просто, чтобы оставили одну. Но разве мои желания хоть когда-то имели значение?

Последовавший за мной Богдан отвечал на этот вопрос более, чем однозначно, но в то же время его сожаление, нежность и объятия убеждали, что несмотря ни на что, он — мой человек. Человек, который даже будучи ослепленным эмоциями, с опозданием, но увидел, как мне плохо, когда никто больше не обратил никакого внимания, потому что он единственный всегда выбирает смотреть только на меня. И в отличие от Долгова действительно стоит того, чтобы из-за него воевать с матерью, а то, что придется воевать, даже не сомневаюсь. Вот только я по-прежнему не испытываю на этот счет ничего, кроме дикой усталости. Пожалуй, это смешно в сорок лет иметь такие проблемы с родителями, но что поделать?

Возможно, наконец, что-то изменить?

От этой мысли стекаю на пол и, подобрав колени к груди, роняю на них гудящую голову. Лучше бы уехала с Красавиным, как он предлагал. Но что вы? Так ведь не делается, так ведь люди не поймут. А вот считать запертый туалет — лучшей альтернативой из возможных в свой юбилей — это абсолютно нормально. Господи, какая же дура!

Сижу и думаю: неужели это все, чего я достойна?! Неужели даже в свой день я не могу позволить себе… да хоть что-нибудь позволить?!

«Давай сбежим прямо сейчас. Ну же! Прекрати думать о других, подумай о себе. Хоть раз — о нас!» — просил Богдан перед уходом, но я даже в состоянии полнейшей опустошенности не смогла переступить какой-то внутренний барьер, а теперь, представив, как придется отсюда выйти, вновь улыбаться гостям, задувать свечи и загадывать бесполезные желания, меня передергивает от протеста.

Нет. Хватит! Не хочу больше загадывать, хочу претворять в жизнь.

С таким настроем выхожу из гостевого туалета и бегу за ключами от машины, а еще за помадой — алой, как настоящее блядство. Хочу накрасить ей губы и заклеймить моего мальчика везде, где только вздумается. Он бы, конечно, без смущения продемонстрировал всему миру и настоящие метки, но я не хочу смешков над моим сокровенным. Однако мне жизненно важно выпустить все свое алое и дикое на свободу, и я очень рассчитываю…

— Куда ты собралась? — перехватывает меня мать прямо в холле.

— Проветриться, — бросаю торопливо и хватаюсь за ручку входной двери, как за спасательный круг. В душе поднимается паника, ибо я знаю, если только задержусь, если только позволю ей укусить меня, она отравит все планы, парализует волю и убьет эту бьющуюся маленькой птичкой надежду и смелость.

— Там гости ждут, торт надо выносить. Какое проветриться? — начинает мать прицельно давить на нужные кнопки, а у меня в голове набатом «Беги, беги, беги! Плевать, как это будет выглядеть!».

— Такое! Скажешь, что мне плохо, — отрезаю, не глядя, и рывком открываю дверь, но мать тут же хватает меня за предплечье и обжигает, будто хлыстом, взбешенным взглядом.

— Ты что, к этому сопляку собралась?

— Отпусти меня! Не твое дело! — огрызаюсь, пытаясь вырвать руку, но мать лишь сильнее стискивает, впиваясь ногтями до саднящей боли.

— Ты совсем рехнулась?! Думаешь, я не поняла, что у тебя с ним шашни?

— Мне плевать, что ты поняла, а что — нет. Мне сорок лет, и моя личная жизнь тебя не касается!

— О, неужели? Последний раз, когда я слышала нечто подобное от тебя, закончилось тем, что тебе изменяли налево и направо, и вытирали об тебя ноги при любом удобном случае. Тебе мало было одного кобеля? О чем ты вообще думаешь, выбирая мужика в два раза младше?!

Не слушать, не слушать, не слушать! — повторяю про себя, как мантру, пока мать вспарывает все мои страхи.

— Ты его не знаешь!

— Мне и не надо знать, достаточно на его рожу глянуть! На что ты надеешься?

— Ни на что! — выплевываю дрожащим голосом, глядя в свое отражение через двадцать лет. — Просто хочу хотя бы один вечер побыть счастливой. Один чертов вечер, мама!