Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 21

— Нет, милый, — улыбнувшись, касаюсь ладонью его щеки и поцеловав, с тяжелым вздохом резюмирую. — Я сама должна решить этот вопрос.

— Выстави ее за дверь. Я нажму на нужные кнопки, ей запретят въезд в страну — вот и весь вопрос.

А что так можно было? — хочется посмеяться, но в том и соль — можно было и давно, только у меня кишка тонка: то страх, то совесть не дают.

— Не могу так, буду чувствовать себя виноватой, — признаюсь, качая головой. Богдан цокает, но не настаивает.

— Ладно, надо возвращаться, хочу еще с дочерью провести время, она сегодня улетает обратно в Нью-Йорк.

— Мой пламенный ей, — усмехнувшись, иронизирует Богдан и, помогая мне встать, огорошивает. — Она у тебя, конечно, та еще штучка.

— В смысле?

— Прет танком: либо сдавайся, либо сдохни, — поясняет он, открывая передо мной пассажирскую дверь.

Что ж, я, конечно, не сомневалась, что она пыталась его окрутить, но убедиться — мало приятного. Однако…

— Ну, в нашем мире по-другому никак. К тому же Оля немного избалована: привыкла получать то, что хочет, быть на первых местах, всегда правой.

— Я заметил. Забавно будет посмотреть на ее реакцию, когда она узнает о нас с тобой.

— Что это значит?

— Ну, мне было заявлено, что ты мне не обломишься ни при каких раскладах, — веселиться он, заводя двигатель, а я выпадаю в осадок, пытаясь понять, что за разговоры они вели.

— То есть? — хриплю не своим голосом. Богдан тут же замечает мое состояние и вновь цокает.

— Да не кипишуй, ничего твоя принцесса не узнала, кроме того, что я считаю ее мамочку горячей.

— Еще лучше! — покраснев, роняю голову в ладони, представив, как он мог это сказать, и что подумала Олька. Надеюсь, мне не придется еще и с ней объясняться. Хотелось бы хоть как-то подготовить почву к новости о наших отношениях.

Честно говоря, меня даже не столько пугает реакция сына, как дочери. Пусть она уже взрослая девушка, но по-прежнему категорична, как ребенок, а мне так не хочется, чтобы она отдалилась, но и отказываться от собственного пусть даже мимолетного счастья ради спокойствия ее эгоистичного в большей степени мирка, я больше не в силах.

Как я вообще могла столько времени от него отказываться? — пытаюсь понять, пока мы жадно целуемся в нескольких метрах от моего дома, цепляясь чуть ли не зубами за эти убегающие, словно песок сквозь пальцы, последние минуты.

— Иди, иначе я-таки возьму тебя на той лужайке на глазах у мамочки, — шепчет Богдан, вызывая у меня смешок и тяжелый вздох.

— Спасибо за эту ночь, — коснувшись кончиками пальцев его красивого лица, шепчу напоследок, — и за то, что ты не позволил мне утонуть в моих страхах. Ты ужасный манипулятор, знаешь? Но… Спасибо, что борешься за нас двоих. За меня никто никогда в этой жизни не боролся. Я сама за себя не боролась никогда, а теперь… теперь мне хочется. Очень хочется.

— Ты умница, — улыбнувшись, целует меня Богдан в кончик носа. — Ничего не бойся. Все будет хорошо. Я переверну этот чертов мир ради тебя, если понадобится.

— Не надо. Целоваться будет неудобно, — шучу, чтобы не разреветься в очередной раз, как дура.

Проходит еще минут десять прежде, чем мы, наконец, прощаемся. В дом вхожу, приготовившись к войне, и она обрушивается мне на голову прямо с порога.

— Нашлялась, — выйдя из гостиной, окидывает меня мать презрительным взглядом, морща свой маленький нос от отвращения. — Господи, взрослая женщина! Мать! А ведешь себя, как последняя шалава. Тьфу! Иди, мойся после своего кобеля, чтоб дети не видели эту срамоту.

20. Лариса

Я не знаю, как у нее это получается. Как она с такой филигранностью подбирает слова, прицельно попадающие, куда надо? Минуту назад мне казалось, я готова, я выдержу, а теперь с трудом держусь прямо, чтобы не склонить стыдливо головы.

Малодушно хочется послушаться и сбежать в душ — дать себе хотя бы несколько минут передышки. Возможно, смой я запах прошедшей ночи, было бы не столь неловко и получилось расправить плечи.

Однако, если сейчас уступлю хоть на шаг, на миллиметр, мать задавит меня, просто-напросто проедется, будто катком по асфальту. Поэтому, стиснув зубы, вздергиваю подбородок и упрямо смотрю в искривленное злостью лицо.

— Прекрати так со мной разговаривать, мне не двадцать лет.

— Вот именно! А ведешь себя, как малолетняя идиотка. Что это вообще было? Ты в своем уме? Бросила гостей, мы не знали, что людям говорить, все были в таком недоумении, что…

— Мне плевать! — обрываю очередной поток упреков, призванный всколыхнуть во мне все то дерьмо, что она годами упорно взращивала. И да, оно тут как тут. В голове так и крутятся все эти чертовы «неудобно как-то», «так не делают», «что люди скажут».

— Конечно, тебе плевать, — продолжает Людмила Федоровна давить, зная, что нельзя позволить мне сорваться с крючка вины. — Это ведь не тебе пришлось что-то выдумывать, чтобы объяснить твое отсутствие людям, которых ты сама, между прочим, пригласила. А ведь так всегда: наделаешь дел, а мама — разгребай, решай твои проблемы.

— И какие же мои проблемы ты решила, скажи на милость? — скривившись, интересуюсь едко, потому что, ей богу, это смешно.

— А что, ты уже забыла, как приползла ко мне в слезах, когда залетела? «Мама, что мне делать, он на мне не женится»? — как всегда, использует она мою искренность против меня же, и конечно же, вырывая слова из контекста, причем истеричного, в котором была всего лишь паника юной девочки, впервые столкнувшейся со взрослыми проблемами.

— Мне было восемнадцать лет!

— А сейчас тебе сорок! И ты снова на те же грабли. Думаешь, и этого кобеля удержать ребенком?

— Что? Что ты несешь? — нахмурившись, пытаюсь понять, как она догадалась насчет возможной беременности, но от резко-подскочившего пульса и тошноты, ничего на ум не приходит. Меня охватывает паника и ужас.

— Ой, посмотрите на нее, святая простота! — гримасничает мать и тут же выплевывает. — Ты этот спектакль своему сопляку будешь отыгрывать, а я тебя, как свои пять пальцев знаю. Думаешь, я ничего не вижу и не замечаю?

— Ты лазила в моих вещах! — осеняет меня, ибо какой бы у матери не был нюх на тайны, она все равно не могла бы с такой сучьей уверенностью, что-либо утверждать, не найдя у меня в комнате тестов на беременность. Видимо, сопоставив их с моим внешним видом, питанием и отказом от алкоголя, и пришла к своим сраным выводам.

— Конечно, лазила, — даже не пытается она сохранить видимость приличий, поражая меня до глубины души. — Надеялась, что ты не настолько идиотка, чтобы залететь от какого-то смазливого сопляка, но нет…

— Ты чокнутая, — вырывается у меня с неверящим смешком. Не то, чтобы она раньше такое не проворачивала, но проверять вещи ребенка в семнадцать и в сорок — это за гранью нормального. — Совершенно, мать твою, чокнутая!

— А ты нормальная у нас, да? На что ты надеешься?

— На то, что ты соберешь свои манатки и уберешься отсюда первым же рейсом. С меня хватит! Это дурдом какой-то! — выплевываю, даже не осознавая, что. Какой-то крик души.

— Да, конечно, — фыркает мать, как ни в чем не бывало, — чтобы тебя-дуру облапошили, и ты осталась с голой жопой?! Нет, дорогуша, не выйдет, хотя я вижу, этот сопляк тебе здорово мозги промыл.

— Боже, прекрати нести бред! Ты вообще о нем ничего не знаешь!

— А мне и не надо! — повышает она голос. — Какой нормальный, молодой мужик станет крутить шашни с взрослой бабой?! Не задумывалась, зачем ему разведенка с прицепом, когда вокруг столько молодых девок?

Что ж, браво! Как всегда, четко по моим страхам и сомнениям, но в этот раз я не сдамся. Просто из принципа не сдамся.

— Задумывалась! Если ты не в курсе, из всего бывают исключения.

— Ну да, — расползается на тонких губах ядовитая усмешка. — С таким-то счетом в банке чего бы и исключению не быть. Этот прохвост наверняка уже и замуж позвал? Ребенка-то вон, как оперативно заделал тебе — дуре, чтобы наверняка не соскочила.