Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 22

— Замолчи! Ты такая… — я не нахожу слов, просто кривлюсь от отвращения и желания убраться от нее подальше, чтобы не отравляла своим ядом все то прекрасное, что у нас произошло с Богданом. — Знаешь, тебя даже жаль.

— Это тебя жаль. Столько лет, а ума ни грамма, сплошная розовая вата. Стоило только на тебя внимание обратить первому-встречному, и ты уже поплыла. Что, серьезно в любовь веришь? Еще и рожать от него, поди, собираешься?

Она издевательски ухмыляется, всем своим видом показывая, что я для нее — открытая книга. Жалкая такая книга, потрепанная, никому не нужная.

— Не твое дело, ясно! — тоже повышаю голос, отгоняя от себя упаднические мысли. — Еще раз повторяю, собирайся и проваливай, видеть тебя больше не могу!

— Да что ты?! Видеть она не может. Смотрите-ка, смелая стала. Долгов-то в курсе, что мать его сына таскается, бог знает с кем?

Сказать, что я в шоке от этого выпада — не сказать ничего.

— Ты что, совсем рехнулась? — кричу не своим голосом. Давить на меня Долговым и его чертовым мнением — это за гранью вообще всего.

— А что такое? — язвит мамочка с довольной улыбкой, будто нащупала ту самую красную кнопку. — Думаю, ему будет очень интересно узнать, что вокруг его денег и сына вьется какой-то стервец, который наверняка спит и видит, как оттяпать себе лакомый кусочек.

— Он не стервец, а известный спортсмен, ясно тебе! — не в силах больше сдерживать свой гнев и негодование, рычу дикой кошкой.

— Да, но таких денег, как у тебя, у него все равно нет.

— Я даже не собираюсь с тобой спорить. Ты, черт возьми, невменяема, раз решила стращать меня Долговым. Как тебе вообще такое в голову приходит? Ты хоть перед чем-нибудь готова остановиться? Есть у тебя хоть что-то святое? — чеканю, едва сдерживая нервную дрожь. Меня трясет от этой циничности, беспринципности и готовности на все, ради своих проклятых целей.

— Мое святое — это, чтобы мои дети жили достойно и по уму! — рапортует она чуть ли не по слогам свою лицемерную правду. — И ты живешь! И будешь жить, пока твоя мать держит руку на пульсе!

Боже-божечки! — лезут мои глаза на лоб от такого апломба и самомнения.

— Нет, я больше не хочу это слушать. Не хочу это понимать! И принимать! — качаю головой в полнейшем оцепенении и шоке, ибо смотрю на эту абсолютно чужую мне женщину, и понимаю, что она ведь в самом деле верит в то, что говорит и ни о чем не жалеет, уверенная, что сорок лет гнобила своих детей во имя их блага. И так от этого становится не по себе, так страшно и горько. Ведь все равно надеешься до самого конца, что однажды человек, обидевший тебя, раскается, пожалеет. А тут еще и медаль на грудь себе навесил.

— А что ты хочешь? — продолжает мать уничтожать мою только-только обретенную надежду и уверенность. — Играть в любовь и верить в сказки? Ну, поиграешь лет пять, а дальше что? Снова начнешь свою сказку у шалав вылавливать? На кой ты будешь ему через пять лет?

— Это уже не твоя забота, — шепчу, пытаясь сглотнуть душащий меня ком.

Что-что, а свое дело Людмила Федоровна знает туго. Все мои болевые точки, слабые места в обороне для нее не секрет, и она хлещет по ним, абсолютно не щадя сил, и уж тем более, меня.

— Господи, неужели нельзя найти мужчину по возрасту, порядочного, воспитанного, без павлиньего хвоста и наглой рожи?! — будто не слыша меня, сокрушается она.

— Тот же вопрос: неужели нельзя просто порадоваться, наконец, за своих детей. Спросить, как у них дела? Что они чувствуют, о чем переживают, чего боятся? Как им вообще живется? Да просто, черт возьми, неужели ты не можешь порадоваться тому, как живешь, чем живешь, какие имеешь возможности в этом мире… — с горечью пытаюсь достучаться до нее в последний раз, но проще, наверное, оживить камень, чем нащупать хоть какую-то струну в душе этой женщины.

— Если бы я, как блаженная дура, радовалась всему, я бы этих возможностей не имела! — снова преподносит она свое уродство, как благо и жертву. Поразительный человек, ей богу. Так договариваться с собственной совестью — это надо уметь.

— Нет, — не позволяю ей преисполнится очередной уверенностью, что она все сделала правильно. — Ты имеешь эти возможности только потому, что я такой человек.

Терпеливый, воспитанный, уважающий и любящий свою семью. Только поэтому ты все это имеешь! Но, знаешь, я устала натыкаться на собственную порядочность, как на острые колья. Вы все пользуйтесь этим и…

— Идиотами и положено пользоваться! — заявляет она со всей наглостью, пытаясь уколоть меня еще больше. Но, если из раза в раз раздражать клетку, она перестает быть чувствительна к раздражителю — типичная физиология. Моей образованной мамочке следовало бы об этом помнить.

— Прекрасно, — растягиваю дрожащие губы в наигранной улыбке. — Только вот придется поискать других идиотов, лавочка прикрывается.

— Ох, ну, вы посмотрите, какие мы гордые…

— Что у вас тут происходит? — словно гром среди ясного неба раздается со стороны лестницы голос дочери.

Мы мгновенно оборачиваемся к ней, и у меня внутри все холодеет, когда мать ехидно тянет, поглядывая на меня с мерзкой ухмылкой:

— А это ты у своей матери спроси. Пусть она расскажет, где всю ночь шлялась.

21. Лариса

— Замолчи! — шиплю не своим голосом, выдавая с головой охвативший меня ужас.

— О, а что это вдруг? Мы уже не такие дерзкие и смелые, да? — тянет мать издевательски, прекрасно зная, что меньше всего я хочу посвящать детей в свою личную жизнь. По крайней мере, таким образом.

— Да вы чего? — переводя взгляд с меня на бабушку, недоуменно спрашивает Олька, сходя с лестницы.

— Оля, иди, пожалуйста, к себе, — прошу дрожащим голосом, глядя в загоревшиеся победным блеском змеиные глазищи. Мать, наконец, нащупав рычаг, явно собирается давить, давить, давить, пока не превратит в труху. Плевать ей на все, она ведь заботится о благе своих детей, а внуки… А что внуки? Пусть знают и мотают на ус.

— Нет-нет, пусть она останется и послушает. Чего это ты ее отправляешь? — будто в подтверждение продолжает мамочка ехидничать, смакуя мое волнение и нервозность.

— Не смей вплетать моих детей в свои инсинуации! — чеканю, готовая заткнуть ей рот собственными руками.

— Это не инсинуации, а правда! И ты стыдишься ее, потому что прекрасно все сама понимаешь!

— Да о чем вы, черт возьми? — взрывается Оля, но нам с матерью не до ее возмущений, у нас своя битва.

— Убирайся из моего дома, иначе я вызову охрану! — тихо, но непреклонно, по слогам, ибо никто не смеет угрожать спокойствию моих детей.

— Видала, полюбуйся на свою мать, — кривит губы эта, прости господи, сука в ядовитой усмешке, подключая в свой спектакль Ольку. — Променяла семью на член!

— Только, если тебя, и то с доплатой придется, — поправляю не менее ядовито, прекрасно зная, что топлю себя в игре «бедная и несчастная мать против неблагодарной дочери», но я просто не в силах ее больше терпеть.

— Мам, ты совсем? — тем временем осуждающе таращиться на меня Оля, будто я на ее глазах с катушек слетела. Может и так, но мне уже все равно. Я просто хочу, чтобы этой женщины не было ни в моем доме, ни в моей жизни.

— Оля, не лезь, пожалуйста! — прошу устало, у меня нет сил воевать еще и с дочерью. — Иди к себе, мы сами разберемся.

— Да что вы…

— Вот так, внученька! Слыхала, вот она, в этом вся твоя мать! За мужика разорвать готова. Как за папашу твоего зубами держалась, так и в нового вцепилась намертво.

— Все! Я вызываю охрану! — развернувшись, спешу к телефону, едва сохраняя равновесие.

Меня штормит и колотит от нервов, перед глазами мушки, тошнота обжигает глотку, но я держусь из последних сил.

Чуть-чуть, осталось совсем чуть-чуть! — бормочу себе под нос, чтобы не слышать несущихся мне вслед причитаний и криков о том, что я — свинья неблагодарная и еще куча всего того, что не пойми, каким образом используют родители во всем мире, словно существует на Земле переведенное на сотни языков пособие «Как эффективно унизить собственного ребенка».