Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 55

Прочитав заголовок «Я заложил в него фундамент для чемпионского титула!», у меня глаза на лоб лезут, и такой злостью накрывает. Хочется воспользоваться методами ублюдка Сэми и заткнуть глотку всем этим прихлебателем навсегда.

Даже представить не могу, каково сейчас моему мальчику в эпицентре такой клоаки, хотя фото папарацци, на которых он выходит из клубов, ресторанов, уезжает с вечеринок или выходит из аэропорта с поднятым средним пальцем, отчего отчетливо видно сбитые в кровь казанки, дают немного представления, заставляя внутри все сжиматься от сожаления, беспокойства и, чего греха таить, ревности.

Едкой, горькой, бессильной. Ибо вопросы о личной жизни, конечно же, тоже сыпались рекой. Всем было любопытно, из-за кого вообще весь сыр-бор, но Богдан поначалу отшучивался, что уже ответил на этот вопрос Монтойе и не хотел бы повторяться, потом просто игнорировал, а вчера закрыл всем рты выходом с Линдси Кёртис на красную дорожку. Сам он никаких комментариев не давал, привычно отмахнувшись от вопроса о личной жизни, зато певичка разошлась по полной.

— Мы познакомились пару месяцев назад на какой-то вечеринке, я уже не помню, — щебетала она, смущенно улыбаясь на камеру, — между нами сразу заискрило, но и я, и Бо находились тогда в отношениях, поэтому не дали этому развитие. А тут случайно пересеклись в клубе и разговорились. Я была абсолютно разбита после расставания, Богдан — тоже. Даже, не верится — такое совпадение… Думаю, в тот вечер нас свела сама судьба. Мы поняли друг друга буквально с полувзгляда, проговорили всю ночь и с тех пор все закрутилось-завертелось. У меня чувство, что я, наконец, обрела часть своей души, вот настолько эта связь ощущается всеобъемлющей. Это безумие, но я так счастлива.

— А что насчет той женщины, из-за которой сорвался бой? — конечно же, не может репортер не попытаться что-то вынюхать, но эта девочка оказывается не так проста.

— Мамы Богдана? — включает она дурочку и хлопает ресницами, хотя вдумчивый, серьезный взгляд выдает ее с головой.

— Нет, той, с которой он встречался.

— А что с ней может быть? Она в прошлом, — пожимает девочка плечиком с таким видом, будто это само собой разумеющееся и с лучезарной улыбкой мастерски переводит тему.

Я смотрю на нее и не чувствую негатива, но мне нечеловечески больно быть «прошлым» на фоне такого «настоящего»: очень располагающего, симпатичного, явно неглупого, хотя иногда, когда удобно, изображающего миленькую, наивную блондиночку.

Они с Богданом очень гармонично смотрятся. Красивая пара, блюпринт, как верно подметил Ли Рой. Осознавать это горько, а видеть, как Богдан тепло смотрит на эту девочку, как нежно прикасается к ней, прижимая к себе — невыносимо, но я смотрю, вглядываюсь, вгрызаюсь в каждый пиксель и распадаюсь на куски. Меня не утешает, что это наверняка пиар. Мне просто плохо от решения, которым я на эмоциях, на страхе и аффекте обрекла себя на это выедающее одиночество, ревность и крутящуюся на репите мысль, что, если бы не поддалась панике и объяснила Богдану ситуацию, как есть, все было бы по-другому.

Теперь же, получив то, чего добивалась, со слезами осознаю, что самой себя осталась только треть. Вторая — жгучая, страстная ушла вместе с Богданом, а третья — погребена с ребенком под завалами несбывшихся надежд.

Понимая, что меня снова засасывает в болото безнадеги, закрываю все вкладки и, подойдя к открытому окну, устремляю взгляд в ночь, впиваясь пальцами в мраморный подоконник. Прохладный летний бриз пронизывает насквозь, кутая тело в сквозняк, как в плащ. И хотя я знаю, что мне нельзя простывать, все равно стою, будто надеюсь, что ветер сможет прогнать из головы жалящее беспокойство, но оно лишь нарастает сильнее, шепча: «А что, если еще не поздно поговорить, объяснить? Просто, чтобы знал, как оно на самом деле.».

Зажмурившись, качаю головой, пытаясь вытравить наваждение, прогнать его, как прогоняют черную кошку, шипящую у порога темным предзнаменованием, но оно уже начало пускать свои когти, сколько я не повторяла себе, что ни к чему теперь тревожить моего мальчика, что причины уже не имеют значения. Нет моим проблемам и объяснениям места в его жизни, да и не нужны они ему больше. Он справился, шагает дальше. Надо просто оставить его в покое и самой уже успокоиться, поберечь те крупицы здоровья, что у меня остались.

За три часа до того, как маленькая надежда на лучшее окрасит небо в нежно-розовый цвет меня, наконец, разбивает усталость, и я ложусь спать.

Следующий день начинается уже привычно: созвоны с ассистентами и замами по дороге в больницу, позже заезжаю в офис, чтобы подписать срочные документы, а после мы с Надей выбираемся на обед, который то и дело прерывается сначала звонком Оли, потом Долгова, а после Дениса. На последний отвечаю, а о причине первых двух вполне догадываюсь.

— Мам, ты как? — поздоровавшись, спрашивает сын. После того, как я попала в больницу, он сменил отстраненность на обеспокоенность и теперь старался звонить почаще, каждый свой звонок начиная с этого вопроса. Даже боюсь представить, что бы с ним было, если бы он в тот вечер оказался дома и застал скандал.

— Все хорошо, родной, как ты, как отдых?

Денис коротко делится впечатлениями, а потом снова неловко спрашивает:

— Ты правда в порядке? Хочешь я приеду?

Сказать, что я удивлена — не сказать ничего. Чтобы сын добровольно отказался от каникул на Ибице с отцом?! Честно, осознаю это с трудом, хоть и безумно тронута. В голове мелькают догадки, что может, дело в девушке, с которой он, кажется, начал встречаться, но сын делает это предположение несостоятельным, обмолвившись в ходе разговора, что на Ибице сейчас отдыхают почти все его друзья и девушка в том числе.

— Ты тоже могла бы приехать после открытия. Тебе надо отвлечься, отдохнуть, — предлагает он, а меня будто хлыстом ошпаривает понимание, что он все знает про нас с Богданом и знает, похоже, давно.

Пазлы складываются в ровную картинку: и его отстраненность, а также то, что он перестал ходить на тренировки к Богдану, обретают смысл.

Едва не застонав от досады и неловкости, представив каково ему было хранить все в себе, сглатываю тяжело, в то же время тронутая его заботой, поддержкой и уважением к моему личному пространству. Ведь даже несмотря на неодобрение и, вероятно, обиду за обман, он продолжает хранить молчание и так искренне переживать за меня, по всей видимости, узнав новости об отношениях Богдана и Линдси, что мне просто не верится, что мой малыш так повзрослел.

— Это знак, — резюмирует Надя, когда, закончив разговор, делюсь с ней его подробностями. Я недоуменно вскидываю бровь, а она поясняет. — Чтобы не проживать все в одиночку, а позволить людям, на алтарь которых ты, считай, всю свою жизнь положила, отдать свой долг и быть рядом в такую сложную минуту.

От столь высокопарного довода у меня, если честно, закатываются глаза и становится даже смешно, особенно, в контексте моей семьи. Ладно Денис, его взросление прошло без Долговского влияния, и он не совсем оторван от реальности, а вот что касается дочери, то тут случай в своем эгоизме весьма запущенный.

— Ну, они меня об алтаре не просили — это, во-первых, — отзываюсь спокойно, — а во-вторых, мне просто пока так удобно. Я не хочу никого утешать, пытаться давить из себя улыбки, когда мне не улыбается, чтобы всем было спокойно. У меня нет на это ресурса.

— Так тебя никто и не просит.

— Конечно, не просят, этого и не требуется, ты просто чувствуешь себя обязанным казаться сильнее, чем ты есть — вот и все.

— Так может, в этом и есть смысл, чтобы не опускать рук, не давать себе расклеиваться? — подбрасывает Надя вполне себе дельную мысль.

Я хмыкаю и, задумавшись на мгновение, соглашаюсь:

— Может. Но я устала казаться, хочу хотя бы раз просто быть. Знаю, способ сомнительный, но другого мне жизнь не оставила.

— Но ты же не можешь скрывать вечно.

— И не собираюсь, расскажу, как Денис вернется с каникул. Надеюсь, тогда уже земля под ногами не будет так сильно гореть, и я обрету, наконец, равновесие. Пока оно шаткое.