Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 56

Надя на мои чаяния тяжело вздыхает, но не возражает. Постепенно мы возвращаемся к обсуждению открытия ресторана, но нас снова прерывает звонок Оли, который я без лишних раздумий отклоняю.

Как бы у меня не болела за дочь душа, как бы я не скучала по ней, забыть то, как она ради своего удобства скооперировалась с людьми, что причинили мне столько боли, не могу, да и не хочу. Как не хочу больше быть матерью, которой звонят лишь тогда, когда она вновь становится удобной.

К черту!

Сейчас у меня другие заботы, чтобы вновь выяснять отношения с дочерью, но однажды я обязательно ей скажу то, что думаю, а пока пусть как-нибудь без меня радуется тому, что ее репутация в университете не пострадает.

Последующие дни до открытия проходят в суматохе и бесконечной борьбе с собой, чтобы не сорваться и не поехать к Богдану. Выиграла ли я эту борьбу?

50. Лариса

Хотелось бы сказать, что да, но… увы.

«Я просто поеду, взгляну краем глаза и все» — после долгих метаний попыталась я заключить с самой собой сомнительное соглашение, ну или попросту сдаться. Только на сей раз моя капитуляция отзывалась не горечью, а лихорадочным волнением, сколько ни повторяла себе, что творю черте что.

Знаю, это глупо, нагло и вообще ни к чему, но хоть убейте, не могу сдержаться. Зудит под кожей и тянет, просто безбожно тянет к Богдану.

Сейчас, когда ужас болезни потихонечку отступил и не шарашит по мозгам концом света, выползают мои задавленные чувства и главное из них — осознание потери и безграничной тоски.

Я скучаю. Я так нечеловечески скучаю, что меня накрывает с головой, и ничего не могу с собой поделать, сколько не взываю к разуму и логике резонным «Какой, черт возьми, в этом смысл? Чего ты хочешь добиться? Запутать все ещё больше? Какая у тебя цель?».

Но как там говорят: «У самурая нет цели, есть только путь».

Всю дорогу до Бель-Эйр я нахожусь в шаге от того, чтобы развернуть машину обратно, но нога упрямо давит на газ, потому что иначе меня на ошметки разнесет от этой невменяемой потребности, сама не знаю, в чем. Просто в нем, наверное…

Завидев ставший уже родным дом, внутри все обрывается и начинает дрожать.

Паркуюсь на обочине в метрах ста и смотрю сквозь пелену подступающих слез на горящий в окнах первого этажа свет.

Свет, на который я больше не имею никакого морального права. А ведь ещё недавно даже не догадывалась, что скоро данность станет сверхценностью, теперь же дышать не могу.

Всего лишь окна и бетонные стены, а меня уже разматывает от одной мысли, что за ними мой любимый, единственный, самый нужный человек.

Не знаю, сколько так сижу, привалившись к рулю и загипнотизировано сверля окна.

В только-только заживающих швах от неудобной позы начинается зуд и натяжение, но я не обращаю внимания. Все, что меня сейчас волнует — дома ли Богдан? Будто его присутствие за толстым забором в нескольких сотнях метров от меня что-то изменит, облегчит этот неутихающий пожар вины, тоски и неопределенности.

Будь я той стервой и сукой, какой себя позиционировала, воспользовалась бы ключами, что лежат в сумочке на соседнем сидении, но я всего лишь «жалкое подобие», слишком любящее, чтобы тревожить и напрягать, но при этом едва справляющиеся с этой любовью.

Уронив голову на руль, пытаюсь взять себя в руки, вспомнить, что я — взрослая женщина, а не бестолковая школьница, выслеживающая объект своей страсти в надежде хотя бы зацепить взглядом его затылок. Увы, не помогает.

К слову, в школе я такой дуростью не страдала, чем несказанно гордилась, зато теперь, видимо, восполняю все пробелы развития, как всегда, не вовремя и неуместно. Но что поделать, такая уж Лариса Прохода. Недотепа — дроля. Теперь в значении точно сомневаться не приходиться.

С тяжелым вздохом поднимаю голову. Кинув последний взгляд на особняк, завожу машину и разворачиваюсь, чтобы, наконец, уехать и не травить себе душу, да так и застываю, словно лань в свете фар вывернувшего из-за поворота новенького спорткара ярко-оранжевого цвета с открытым верхом.

Жмурюсь от яркого света, но мне не нужно видеть, чтобы понять, кто за рулем, я просто чувствую. Каждым мгновенно натянувшимся нервом, порой, венами, по которым обжигающим кипятком разносится адреналин, бросая тело в неконтролируемую дрожь.

Глаза в глаза — яростные, бушующие смертоносным штормом и меня нет: захлебываюсь, тону и падаю-падаю-падаю, разбиваясь об дно боли без возможности всплыть, ибо замечаю сидящую рядом Линдси Кертис и все становится понятно.

Вокруг ни души: ни папарацци, ни фанатов, разыгрывать спектакль не перед кем и незачем, а он все равно везет ее к себе ночевать…

Это не пиар, не игра, а реальность, причём спродюсированная моими собственными усилиями, так что некого винить, кроме себя самой, да и не хочется, если честно.

Хочется отмотать на полчаса назад и не приезжать, не знать наверняка и глупо верить, что меня не заменили в течении одной недели.

И нет, это не предъява, просто сердцу плевать на доводы рассудка, у него свои законы и правила, а кто там виноват, кто прав и право имеет — неважно. Оно все так же любит и сходит с ума от ревности, не принимая никаких «но». Даже, если это «но» — чек, мной самолично выписанный, на развернувшуюся картину.

Секунды складываются в вечность, а десять метров в пропасть. Непреодолимую, разверзающуюся все шире и шире по мере отсчета тех самых секунд.

Уезжай, уезжай, уезжай! — настойчиво долбит в висках, но тело, будто парализовало под острым, как клинок, взглядом, да и я не могу оторвать свой, впав в транс загипнотизированной заклинателем коброй — напряженной, готовой обороняться и вместе с тем умереть прямо здесь же, прекрасно осознавая, какая агония ее ждет за пределами схлестнувшихся в одной точке обломков общей вселенной. Но сейчас… сейчас есть только любимые черты: красивые, четко-очерченные губы, сжатые в плотную, суровую полосу, волевой, упрямый подбородок с едва заметной ямочкой, мужественная челюсть по краю которой ходят желваки и хмурые, широкие брови, над пустыми глазами, похожими на дула пистолетов, от которых хочется сжаться в комок. И я сжимаюсь, съеживаюсь вся, ибо на мое немое сожаление и боль ответ читаю лишь один: «Уберись с дороги и больше никогда не появляйся передо мной!».

Иного, конечно, ожидать и не стоило, но менее больнее от того не становиться. Сглатываю колючий ком в горле и смотрю сквозь выедающую глаза пелену, как Богдан, до последнего глядя мне в глаза, сдает назад, а после, объезжая по дуге, срывается на полной скорости к своему дому.

Ночь разрывает взбешенное рычание мотора, которое с каждой секундой, удаляясь, становится тише, пока не затихает вовсе вместе с моим измученным, будто уставшим биться, сердцем.

Идиотка! Господи, какая же ты идиотка! И о чем ты только думала, приехав?! — корю себя, спускаясь с холмов, смеясь и плача. У меня кипит кровь от боли, стыда, ревности и злости. Я злюсь на себя, на Богдана, на весь этот чертов мир и обстоятельства, что сложились таким образом.

И нет, это не отказ от своего решения, я по-прежнему хочу, чтобы мой мальчик был счастлив, чтобы проживал эту жизнь в полной мере, но на деле это не так просто принять. Я не святая, и мне плохо.

Мне так, черт побери, плохо! Стараюсь не думать, не представлять. Напоминаю, что мне нужно заботиться о здоровье, но в итоге сижу на теплом кафельном полу, свернувшись в калачик и позволяю прохладным, напористым струям воды избить мое тело, заставляя его дрожать то ли от безысходности, то ли от холода, то ли от всего разом.

К счастью, измотанность быстро накрывает мое сознание прохладным одеялом сна, давая истощившемуся организму немного отдохнуть.

Следующие дни до открытия ресторана проходят в томительно-нервозном ожидании.

Я жду, чем аукнется моя безрассудная выходка. Почему-то казалось, что Богдан не проигнорирует ее и захочет докопаться до сути, чего я, с одной стороны, боялась, а с другой, наверное, ждала и даже желала. Но выражение «бойтесь своих желаний» не зря придумали.