Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 58

Увы, чисто по-женски покрысить с Надей, похоже, не получится. Линдси Кертис действительно прелесть: открытая, смешливая, тактильная, легкая на подъем — в общем, моя полная противоположность, которая Богдану отлично подходит и по возрасту, и по темпераменту, и по статусу.

Да, только вот с «неподходящей» он пылинки сдувал, а тут воротит нос и делает мозги, — иронизирует внутренний голос, вызывая у меня усмешку, но она отнюдь не самодовольная или победная. Просто удивляюсь, как оно порой бывает…

— О, вы тоже только приехали? — раздается позади довольно узнаваемый голос. Из-за моей спины выходит один из тех рэперов, что слушает Денис, и протягивает Богдану руку.

— Да давно уже, все никак не дождемся, когда нас посадят за стол, — недовольно закатывает Красавин глаза, натягивая мои нервы до предела, и приобнимает высокую спутницу рэпера. — Привет, Изи.

Они обмениваются приветствиями, я же потихонечку перевожу дух, сигнализируя явно обеспокоенной Наде, что все в порядке и, наконец, провожаю компанию к столику.

Пока они усаживаются в кожаные кресла, удобству которых я уделила особое внимание в свое время, рассказываю о нашей философии здорового питания и шеф-поваре Джули — ее таланте привносить изысканный, гастрономический опыт в веганскую кухню.

— С чего бы вы посоветовали начать? — воодушевленно спрашивает Линдси, глядя в наше аутентичное меню, и явно слабо понимая, что из себя представляют по вкусу какие-нибудь «устричные артишоки» из пюре в форме сердечек, выложенные на отдельные листья с добавлением хрустящих вешенок, икры из морских водорослей и соуса беарназ из желтых томатов.

— Думаю, Флойд сориентирует вас с учетом ваших предпочтений, — представляю им их официанта на сегодня и добавляю, чтобы повысить лояльность. — От себя же в качестве комплимента хочу предложить вам аперитив. Бурбон, настоянный на копченых грибах, с лаймом и агавой, посыпанный трюфелем — один из маст-хэвов нашего бармена.

— О, нет-нет, мне теперь алкоголь нельзя, — открещивается Линдси и, улыбнувшись, едва заметно бросает заговорщический взгляд на Богдана, вот только я замечаю, и у меня кончаются все слова, да что там? Я сама прямо здесь и кончаюсь от промелькнувшей догадки.

Господи, нет! — обрывается все внутри. — Нет, нет, нет! Он так не мог. Не мог ведь?

Ловлю остекленевшим взглядом его пристальный, въедливый, будто пытающийся вычленить во мне что-то. Но во мне ничего нет в данную минуту, кроме потрясения и шока.

Если Богдан хотел причинить мне боль, то у него не получилось. Мне не больно, мне вообще никак: сломана, раздавлена, убита.

На автомате выдавливаю из себя что-то вежливое напоследок, даже предлагаю заменить бурбон на какой-то безалкогольный, похожий коктейль, и уже готовлюсь ретироваться, как сочащийся арктическим холодом, любимый голос маскирует безапелляционное «поговорим наедине» под:

— Где тут у вас туалет?

52. Лариса

Пожалуй, я могла бы сыграть в несознанку и, указав направление, скрыться, как и хотела где-нибудь в служебке, но какой смысл?

Богдан своего добьется. И судя по настрою, способом заморачиваться не станет. Не то, чтобы я боюсь публичного скандала, просто у меня сейчас такое пристукнутое состояние, что хочется махнуть на все рукой и будь, что будет. Больнее уж точно не станет. Хотя, видит бог, я вообще не особо понимаю, к чему теперь разговоры и этот визит, если Красавин умудрился заделать девчонке ребёнка.

А ведь ещё месяц назад любил, жить не мог, детей хотел. И нет, это не претензия. Конечно, он волен делать, что угодно. Но я никогда не устану поражаться, как у мужиков так лихо выходит, буквально по щелчку пальцев: сегодня люблю одну, завтра сплю с другой. Потерял одного ребенка, сделал другого. Последнее ранит сильнее всего, ибо я не понимаю…

Где хоть немного скорби, переживания, сожаления? Почему у мужиков секс — панацея от любых проблем и душевных терзаний, если таковые вообще были?

Риторический вопрос, на который уже даже не хочется знать ответ.

Но я все равно зачем-то прусь в уборную. На автомате, наверное. Раздавленная, оглушенная не изживающим себя ощущением заменяемости, незначительности.

Возможно, именно этого Богдан и добивался.

Что ж, браво! Осталось только добить.

С этими мыслями захожу в туалет и, развернувшись на каблуках, натягиваю маску вежливого присутствия, а сама, наконец, беспрепятственно жру взглядом любимые черты: они заметно заострились, обозначая ещё сильнее скулы и, в целом, фактурность по-мужски красивого лица той дикой, грубоватой красотой, от которой, как у дурочки внутри все обмирает и кажется, ещё чуть-чуть и начнут подгибаться колени.

Щелчок зажигалки возвращает меня в реальность.

— Здесь не курят, — не могу не высказать недовольство.

В конце концов, у меня ресторан с философией здорового образа жизни! Но кого это волнует? Уж точно не Богдана.

— Ну, флаг им в руки, — глядя мне в глаза, нахально делает он глубокую затяжку, всем своим видом насмешничая «ну и что ты мне сделаешь?».

А что я могу? Только с шумом втянуть воздух и закатить глаза, демонстрируя, каким ребячеством считаю его выходку.

Несколько долгих секунд, а может и минут мы просто стоим, и пристально смотрим друг на друга. Это нервирует. Я чувствую себя неуверенно и неловко. Да и как иначе, будучи «жалким подобием женщины»? Держать спину прямо тощей, больной, оболваненной почти под ноль, когда в зале сидит цветущая, сексапильная замена — что-то на грани невозможного, но я стараюсь изо всех сил. Сдерживаюсь кое-как, сжимая ледяные пальцы в кулак, чтобы не одернуть подол платья и не обхватить свои озябшие, так и норовящие опуститься под гнетом царящего между нами напряжения плечи, хотя безумно хочется спрятаться от въедливого, совершенно недоброго внимания с едва уловимым оттенком глумливости, что вскоре прорывается наружу грубым:

— Ну, и видок, ты похожа на анорексичку, которая вот-вот откинется. Еще прическа эта отстойная… Жуть. Тебе надо лечить РПП, а то выглядишь крипово, когда трындишь про всю эту хуйню о здоровом питании.

Он цокает, вновь затягиваясь сигаретным дымом, а я сглатываю острый ком унижения, однако губы сами кривятся в холодной усмешке.

Да, больно, зато теперь знаю, в каком ужасе он был бы, если бы увидел меня лысой. Легче ли от того, что убедилась в правильности своего решения? Ничуть. Где-то в глубине души мне по-женски хотелось, чтобы он заметил, понял, но разумом понимаю, о болезни думают в самую последнюю очередь.

— Не помню, чтобы спрашивала твоего мнения, — парирую меж тем холодно.

— Конечно, не помнишь, — едко ухмыляется Богдан и тут же хлещет в ответ. — Ты ведь не спрашиваешь, просто берешь и сливаешь в унитаз моего ребенка.

Справедливый выпад, но боже… Как же хочется возразить, оправдаться, рассказать и вместе с тем меня накрывает гневом.

— А ты так расстроился, что пошел и в тот же вечер заделал нового, — вырывается прежде, чем успеваю подумать, ибо кроет. От бессилья, разочарования и невозможности что-либо исправить.

Богдан меняется в лице и медленно начинает надвигаться на меня, яростно цедя сквозь зубы:

— Пошла ты на хрен со своими предъявами! Я тебе ничего не должен, поняла?! А уж распускать сопли из-за такой суки… да я лучше солью бой Монтойе, обрюхачу весь Элэй, чем позволю себе хоть на секунду пожалеть, что у меня с тобой не сложилось.

— Тогда зачем ты приехал? — давя дрожь, выдерживаю через «не могу» его придавливающий к самой земле, полный презрения и ненависти взгляд, едва не отъезжая от забивающегося в нос морозно-цитрусового запаха моего бесконечно любимого и бесконечного теперь чужого мужчины.

— Я приехал? — вырывается у него смешок, который тут же перерастает в сардонический смех. Богдан, наконец, отходит, давая мне возможность дышать и, качая головой, докуривает сигарету в две короткие затяжки.