Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 6

— Мам, ты совсем?

— Мама у тебя с юмором, — подмигнув, спасает Красавин положение, что мгновенно приводит меня в чувство. Особенно, когда сын скептически тянет:

— Да вообще…

— Выдыхай, думаю, мы поладим, — весело заверяет его Богдан. — Иди, прими душ и поспи немного, завтра отек спадет, а через неделю и вовсе будешь, как новенький.

— Хорошо, спасибо еще раз...

— Не за что. Ты — молодец. Иди, а то еле стоишь. Я поговорю с твоей мамой, не переживай.

Денис явно хочет что — то возразить, но Богдан как-то так смотрит, что сын моментально сдувается. Они обмениваются рукопожатиями, а я ни черта не понимаю.

— Что это все значит?

— Что он здесь делает? — одновременно обрушиваемся друг на друга, стоит только Денису войти в дом.

Я непонимающе вскидываю бровь, а Красавин поясняет:

— Разве это не должен был быть «ужин в кругу семьи»? — припоминает он мне мой ответ на давнишний вопрос о том, как я буду праздновать день рождения. — Твой лягушатник повышен в звании? Или теперь с инвесторами надо не только ужинать в ресторанах, но и приглашать на семейные праздники? А дальше что?

Сказать, что я обалдела от таких предъяв — не сказать ничего. Да как он смеет вообще после всего?!

— А дальше я сниму это чертово платье, усядусь полуголая на него верхом, а ты посмотришь, как оно! — выплевываю, задрожав от бешенства и накатившей боли, когда Красавин вместо того, чтобы хотя бы виновато опустить взгляд, смотрит нагло мне в глаза и кривит губы в едкой ухмылке.

— Окей, дроля, жги, — невозмутимо пожимает он плечами, только вот истерично бьющаяся венка на шее выдает его состояние, но в следующую секунду мне становится не до этого, когда, обойдя меня, Богдан направляется к дому.

— Что ты делаешь? — недоумеваю, глядя ему вслед.

— Как что? Иду смотреть твое шоу, ты ведь сама пригласила, — бросает он издевательски и открывает входную дверь, отчего у меня холодеет внутри, и горло перехватывает спазмом.

— Ты с ума сошел? — выдыхаю еле слышно, так и не двинувшись с места, прожигая его, остекленевшим от накативших слез, взглядом.

— А ты не заметила? — прилетает мне очередная, ломаная усмешка, а после снисходительный смешок. — Да не волнуйся так, обещаю, ни один француз не пострадает.

— Что ты пытаешься сделать? — подхожу почти вплотную и тону в синеве, пропитанной горечью. — Отомстить, наказать, сделать мне больно? Ты этого хочешь?

— Я сказал тебе, чего хочу, — в миг посерьезнев, цедит он сквозь зубы.

— Да, но решил двигаться дальше и двинулся прямиком в какую-то девку. А теперь вдруг что?

— Понял, что без тебя мне хуже, чем с тобой, — хлещет в очередной раз словами, будто кнутом, ничего не отрицая. И это так больно, так нечеловечески больно…

— Как лестно, — оскалившись, невероятным усилием сглатываю подступивший ком слез.

— Как есть, дроля, — также тяжело сглатывает Богдан, продолжая сверлить меня тяжелым, придавливающим к земле взглядом.

— Только мне-то что с того? — не щадя, бросаю тихо, чтобы также больно, также на части, на разрыв. Богдан бледнеет, стискивает крепко зубы так, что желваки ходят ходуном по щекам и зеркалит мой оскал, но ответить не успевает, ибо раздается недовольный голос моей матери.

— Лариса, ты куда пропала? Все тебя заждались! Что происходит?

Она сканирует нас с Красавиным с ног до головы, и сразу же начинает хмуриться.

Что за сомнительная картина ей открылась, учитывая сходство Богдана с Долговым, представить несложно, и мне хочется застонать в голос, ибо от допроса потом явно не откреститься, особенно, когда Богдан моментально надевает маску и, повернувшись к моей матери, елейно выдает:

— О, простите, это я виноват! Думал, быстро решим вопрос, но разговор затянулся.

— А вы…? — недоуменно тянет мамочка, пытаясь понять, кто он такой, но тот продолжает корчить из себя непосредственную душку.

— Богдан, — представляется с самой очаровательной улыбкой. — Я так полагаю, вы — мама Ларисы?

— Верно, Людмила Федоровна, — соглашается мать сухо. Вот уж кого-кого, а ее никакими улыбками не возьмешь, она за версту чует подвох и тайны. И сейчас явно прикидывает варианты. Хотела бы я порадоваться, что на одном имени далеко не уедешь, вот только Красавин им, как оказалось, ограничиваться не собирался.

6. Богдан

Да, завалился без приглашения. Да, навязался. И что? Вежливо же оформил, так что похуй.

Собравшийся, чванливый народишко, конечно, поглядывает косо. Важно надувает щеки, пыжится, корча из себя до пизды светских, на деле же — периферия с апломбом. Само собой, все при параде, расфуфыренные так, будто не на домашней вечеринке, а на приеме в Белом Доме — кринжатина лютая. Но мое мнение тут никому не вперлось, для них я в своем затрапезном, спортивном шмоте, даже ценой с чей-то домик, моветон. Впрочем, я рот топтал вписываться в местечковый цирк.

Развалившись на стуле максимально вальяжно, чтоб у дролечки окончательно подгорело, накидываю без разбора себе на тарелку всякой жратвы и тупо ем, оценивая обстановку и происходящее.

Рыжуля напротив палит так, будто я ей бабок десять лет торчу, белобрысая тетка рядом с ней качает головой и закатывает глаза, словно я не с аппетитом жру какую-то изысканную хренотень, а раскладываю дролю на этом столе времен какого-нибудь — надцатого лягушатника, чтоб ему суке усатой икалось, красномордый мужик с другой стороны от рыжули, видимо, читая мои мысли, становится еще краснее, того и гляди разрыв аорты случится у бедолаги. Я бы послал, но мне радужно похуй.

Ну, ладно, может, не радужно, и может, не похуй, просто бесит все. Сборище это тухлое, сложившаяся ситуация, а главное — дролечка со своим лягушатником.

Не знаю, почему меня так от него бесоёбит. Ревновать к этому дятлу — тупо, да я и не ревную больше, зная, что он себя дискредитировал, когда, как чмошник отсиживался в машине, дожидаясь копов, пока я нагибал дролечку над перилами террасы, тем не менее, чуть ли не рычу, глядя на этого усатого долбаната, которого упорно обхаживает подружка дроли.

Видимо, мужики с наследством в миллиард долбанатами априори быть не могут, даже если ведут себя, как чмыри. Собственно, именно поэтому их все равно зовут на домашние посиделки. И я уверен, даже, если бы у нас с Ло все было бы нормально, расклад не изменился бы и звучал примерно так: «Богдаша, иди погуляй, пока взрослые тети и дядя становятся еще взрослее».

Понимание этого цепляет до красной пелены перед глазами и желания выкинуть какую-нибудь лютейшую дичь в духе на хуй не иду, а иду в… Ага, туда, чтоб дролечка приготовилась, а главное — зарубила себе на носу, если мальчик достаточно взрослый, чтобы с ним трахаться, значит и для другого вырос, а то чет не сходится.

Хотя, когда сходилось? С первого взгляда криво-косо, но сейчас понимаю, что, похоже, сразу и намертво, хотя тогда казалось, не мой типаж.

Маленькая, тоненькая, как спичка, вся из прямых, строгих линий — раз дыхнешь и переломаешь к чертям. Оно мне надо это цоканье костей и обморожение?

Я любил чувствовать под собой сочную, горячую женщину с упругой, объемной задницей, большими сиськами и хорошим ростом. Бабы в теле недокормленного подростка меня не впирали, а милфы и подавно не моя тема, триггерившая до недавнего времени. Но она…

Она так забавно палила. Не оценивала, не заигрывала, не пыталась привлечь к себе внимание, не корчила из себя богатую, статусную суку, просто смотрела до смешного открыто и с таким восторженно-удивленным выражением, словно первый раз полуголого мужика увидела, что повеселило от души и даже умилило, когда она смутилась до румянца, который, к слову, у женщин доводилось видеть только в качестве элемента макияжа.

И нет, я не кинковал никогда на целок, и всю эту невинную блевотню, просто что-то в этой противоречивости было… Хрупкость, звенящая металлом. Недосягаемость и отстраненность, плещущиеся в горячем шоколаде глазок-бэмби. Сладкая робость юной девочки и едва заметная, но ощутимая горечь пережившей многое женщины.