Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 7

Пацаны угорали над ее очевидным интересом, когда она приезжала за сыном, а я, хоть и привыкший к тому, что бабы откровенно текут ручьем при виде меня и давно не реагировал, на нее почему-то обращал внимание. Снова и снова, и снова.

Прикалывался, конечно, тоже, цеплял, а сам ловил неподдельный кайф с ее реакций, присматривался, смотрел, замечал, как чопорно поджимаются конфетно-минетные губешки, и думал, какая она, если снять с нее эту наглухо застегнутую броню, сшитую на заказ? Но тут же одергивал себя и натурально охуевал.

Какого хрена вообще? Куда несет? У нее же сын-подросток, ей где-то под сорокет, хоть и выглядит моложе, но я не в том смысле, что неликвид, просто оно мне на хрена? Зажрался что ли и на экзотику потянуло? С моим бэкграундом она самая что ни на есть, хотя казалось бы, ну старше и старше, не бабка же в самом деле, красивая женщина, ухоженная, опытная, без синтепона в голове и розовых очков, но нет. Нет и еще раз, блядь, нет.

После Агриппины с ее «творческой» ебанцой вертел я на своем восемнадцатисантиметровом всех этих без утеплителя и солнцезащитных.

До сих пор моешься и думаешь, оно смылось, наконец, хотя я Агриппину ни разу не трахал, только, если в ее вечно обдолбанный мозг, но это уже совсем другая история, которую дядя Сэми должен был хорошенько подтереть, в итоге же — мне сообщают, что из меня хотят сделать сахарную детку. И кто? Эта ледышка с глазками-оленятами!

Я сначала, конечно, долго ржал, потому что, ну, камон, кто так вообще вопросы решает, я же ей не шлюхан какой-то трехрублевый?! Да она бы меня так даже в мою голодную юность не сняла.

Агриппине потребовался год, чтобы заманить к себе в дом в качестве разнорабочего. И пусть с возрастом принципов у меня стало куда меньше, но вот статуса...

И тут назревает вопрос: тетя охуела или охуела в квадрате? Естественно, я пришел в бешенство, потому что было ощущение, будто сбылись мои подростковые страхи, и все узнали, что ровный пацан, сделавший себя сам, оказывается не такой уж ровный и не так уж и сам пришел к успеху. Плюс неожиданность. От кого-кого, а от этой недотроги я такой пошлости и циничности не ожидал. И как — то моментально все очарование схлынуло, осталась только злость и желание унизить, как, собственно, она меня своим нелепым вынюхиванием.

И не то, чтобы до нее не поступали странные предложения, просто мне было плевать на тех, кто их делает, а на нее почему-то плюнуть не получалось. Цепляло, задевало и корежило. Мне ведь она правда даже понравилась, а тут смотрел и не понимал, чем.

Сука же двуличная, явно прущаяся по ролевухе «ах, я не такая, меня не поняли, оклеветали», знал я и таких — больные на всю башку. Как только эту не распознал, не ясно. Впрочем, у нее такая мордашка: вроде бы утонченные, строгие черты лица с выразительными глазами, но, если присмотреться — чисто бельчонок: крохотный носик, глазки-пуговки, ротик миленький с пухленькими, но небольшими губами. Прелесть, словом, а вот я — сказочный долбоеб. С юности вариться в этом шкурном дерьме и чем-то там очаровываться?

Ну, что тут скажешь… Могу, умею, практикую и даже не особо расстраиваюсь по этому поводу. В конце концов, в мире огромных бабок главное от скуки не сдохнуть, а так хоть какое-то развлечение. Удовольствие, правда, сомнительное, особенно, когда детка упрямо начала доказывать, что все-таки не такая.

Спрашивается, на хрена?

И вот лучше бы не спрашивалось. Потому что, сев на эти упоротые качели просто по приколу, я не смог спрыгнуть, хотя знал их от и до, будучи однажды тем, кто раскачивал...

Наверное, бумеранг все-таки существует или я просто кретин, потому что иначе эту связь с дролей вряд ли можно объяснить.

Я должен был поставить точку в том обоссаном туалете клуба, не идти за ней, не забирать пьяную с улицы, не слушать ее историю жизни, не проникаться к ней сочувствием и не видеть в ней всю ту, очаровавшую меня, херню вместе с сокрушающей ранимостью, спрятанной за маской язвительной суки, такой знакомой мне до мертвенного озноба, на которую я в свое время с Агриппиной просто-напросто забил, пока однажды не стало слишком поздно.

7. Богдан

С чего началась любовь к ней? С первого взгляда? С вызова, который она бросала своей неприступностью? С неутихающего чувства вины? Жалости? С нарастающего с каждым днем влечения? Или с того, что узнавая ее скрытые от всего мира стороны, я открывал в самом себе человека, которого из меня выбивали годами?

Хрен его знает, но я вмазался просто до соплей, провалился в нее, как безалаберный идиот, под лед глубокой реки, и чем сильнее погружался, чем больше узнавал, тем неотвратимей она заполняла собой все пространство во мне.

Будоражила, цепляла, подстегивала, сводила с ума, кумарила до ломоты в каждой вене и бесила.

Сука, как же она меня бесила, порой! Правилами своими, тревожностью, желанием контролировать все и вся, страхами бесконечными. Я на стены лез от всего этого идиотизма, от нетерпения, раздражения и, что скрывать, возбуждения. Шарашило так, будто мне снова пятнадцать и круглосуточный стояк — норма жизни.

Не мой типаж стал вдруг единственно-желанным, словно все девки разом вымерли, и только она одна в фокусе моего осатаневшего от голода внимания.

Если бы не тренировки до седьмого пота, я бы стер к хуям ладони. Все эти ее приталенные костюмчики, подчеркивающие тонкую, изящную фигурку, блузочки, обрисовывающие сочную четверку, на которой я залипал, как дебил, чулочки на стройных, ладных ножках, шпильки и прочие атрибуты деловой, собранной женщины стали моим фетишем, доводящим до состояния натурального помешательства. Хотелось эту собранность разобрать, разворошить к чертям собачьим, чтобы стрелки по чулкам, юбка на поясе, волосы по плечам, помада по всему лицу и в кои-то веки расслабленная улыбка сытой, удовлетворенной женщины. Я хотел ее такой увидеть, хотел, как никогда и никого. Торчал на нее просто безбожно. И дело не только в том, что она меня постоянно динамила и держала на сухом пайке, вся соль в ее многослойности. В одежде ли, в характере ли, завораживало меня это почему-то, держало на привязи, заставляя осторожничать, проявлять терпение и дрочить по десять раз на дню, мечтая залезть уже не только под одежду, но и под кожу.

Я угорал с самого себя, иронизировал, но толку-то, если уже поплыл? Причем конкретно так — до блаженных, припизднутых улыбок и радости от того, что просто солнышко светит и дождик идет. И не стремался ведь, даже трезветь не хотел.

Мне нравилось это состояние обдолбанности с ни хера — круто же, заряжаешься позитивом в общем и целом, и кажется, будто все по плечу. Даже она — ершистая, колкая, стервозная и закомплексованная.

Это не было похоже ни на что, испытанное ранее, да и она ни на кого из моих женщин не была похожа, хотя поначалу я невольно сравнивал с Агриппиной, пока не понял, что в этом нет никакого смысла. Пусть они обе скрывали за маской сучности свое поломанное и израненное нутро, оно разнилось у них, как небо и земля.

Гриппино — испорченное, утонувшее в разврате, удовольствиях и жалости к себе, и в подметки не шло тому, что я открывал в своей дроле, похожей на шкатулку с сюрпризами.

С виду такая взрослая, деловая, прошаренная, а на деле — стесняющаяся всего недотрога. Если бы не знал, что у нее есть дети, подумал, что с мужиком ни разу не была. И пусть меня никогда не впирала возня с трепетными ланями, ее хотелось нежить, комфортить, приручать, постепенно раскрывая ее сексуальность. Мне это было неожиданно в кайф, хоть у меня секса на тот момент не было порядка месяца.

Я, наверное, именно тогда, лаская ее на заднем сидении моего джипа, и понял, что пиздец, как встрял. Она тихонько стонала, робко так, сладко, а меня всего мурашило и распирало от нежности к ней — такой зажатой, хрупкой, пугливой и недолюбленной. Пусть она это старательно прятала, но иногда забывалась, и с нее, будто шелуха, спадало все наносное, являя на поверхность сплошную ранимость и печаль, от которой щемило в груди.