Поцелованный огнем (СИ) - Раевская Полина - Страница 8

Даже, если мне порой, а точнее — часто, хотелось взбрыкнуть, показать характер, я просто не мог. Эти огромные, невинные глаза лани каждый раз вынимали из меня душу, скручивали в бараний рог, ломая всю спесь. Я смотрел в них и неугомонный, импульсивный придурок во мне смирел, усаживался самым что ни на есть послушным щенком у миниатюрных ножек, готовый уложить там же весь мир, только бы стереть эту грусть и боль, которая сквозила в каждом жесте и мимике милого на самом деле, а ни фига не строгого личика. Но она будто въелась в любимые черты, и стирала вместе со страхом все прочее, как выдох с запотевшего стекла, и меня от понимания, что я не в силах ничего этому противопоставить, сколько ни лезу из кожи вон, начало в какой-то момент мотылять из стороны в сторону.

И все… как-то вдруг закончился период единорогов, когда я готов был тащить за двоих, терпеть, прощать и, радуясь перепавшей невзначай косточки, загадывать на падающую звезду «пусть у дролечки все будет хорошо».

Я все еще ее жалел, принимал со всеми бзиками и прекрасно понимал, что с ней надо нежнее, терпеливее, осторожнее, но я больше не вывозил. Изголодался и не мог насытиться: чем больше косточек она мне бросала, тем прожорливее я становился, а уж после нашей новогодней поездки у меня и вовсе все планки сорвало. Ведь я получил не просто косточку, а хороший кусок мяса, и на меньшее уже соглашаться не мог, да и думал, что сдвинул — таки наши отношения с мертвой точки, но оказалось, вообще откат назад, и так это меня деморализовало, что я впервые готов был сдаться. Послать все к ебеням, и зажить привычной жизнью без оглядки на то, обидится ли, расстроится ли, что скажет.

Сказано — сделано, тем более что повод был — я выиграл очередной бой. Тупо, на агрессии, без башки, но выиграл, хотя никакого удовлетворения не почувствовал, ибо это не профессионально, а я не для того потратил столько лет, чтобы слить свою жизнь в унитаз на эмоциях. Так-то оно так, но как ни старался, я просто не мог с ними справиться. Меня жалило до клокочущего рыка в горле и желания разхерачить все вокруг вдрызг, ибо я оказался не нужен, не важен и совершенно незначителен в жизни любимой женщины в то время, как все во мне было для нее.

И это уже даже не злило, это просто ломало с хрустом, превращая в битое стекло веру в себя, в эти отношения, желание быть вместе. В конце концов, зачем? Чтобы вот так сходить с ума, затыкать себе глотку каждый раз и, сцепив зубы, мириться с любой дичью, что придет в ее трусливую голову, пока однажды не начнешь просто-напросто ненавидеть, если еще не начал? Какой смысл?

Прождав ее две недели, я его больше не находил. Закрыв перед ней все долги касательно ее сына, я хотел оборвать все разом, забыться хотя бы на одну ночь и не чувствовать. Ни этой разъедающей тоски, ни прибивающего к земле разочарования, ни топящей меня с головой боли, ни шепота задетой гордости, ни этих безответных, душащих меня чувств к ней.

Ее молчаливый приход ничего не изменил. Взболтал только осадок и довел до бешенства, потому что мне вновь пытались кинуть, обгрызанную вдоль и поперек, косточку и ждали, что я завиляю хвостом.

На мгновение проскользнуло — а может, завилять? И занавес упал, ибо это уже переходило все границы и надо было что-то делать, спасать то, что от себя самого осталось.

Срочно, вот прямо сию же секунду!

Ну, я и спас — усадил к себе какую-то девку.

Только взглянув в погасшие, оцепеневшие и будто бы того только и ждавшие глазки-оленята, осознал, что натворил.

Нельзя ведь с ней так. Она же и без меня этого дерьма на три жизни вперед наелась. Да и я обещал же, что не подведу, не обижу, а в итоге поступил, как последний мудак. Себя и ее своими собственными руками закопал заживо!

На меня буквально паничка накатила от понимания, что это же теперь все. По-настоящему все! Не вернется, не простит, не даст ни единого шанса. И вопрос «зачем он мне?» даже не возник. Гордость с самолюбием, окончательно сгорев в пламени вины, тоже не захрипели предсмертно. А вот дикий какой-то страх и сожаление набатом ударили по хмельным мозгам.

Вскочив с шезлонга, как ненормальный помчался на выход, гонимый одной мыслью — догнать, остановить, исправить. И плевать, если придется согнуть себя в три погибели, только бы не видеть ее такой — сокрушенной моей тупостью, размазанной на глазах невменяемой толпы.

К счастью или к сожалению, моя охрана слишком бдительна, и не позволила мне сесть пьяным за руль, хотя я очень настаивал, даже руки распустил.

В чем была проблема попросить отвезти — я до сих пор не понимаю, но в итоге после хорошей потасовки, меня скрутило несколько бодигардов и, вызвав дядю Сэми с капельницами наперевес, будто буйно-помешанного держали в наручниках, пока я не протрезвел в достаточной мере, чтобы сожрать себя пониманием — она впервые пришла ко мне сама, а я включил обиженного мальчика и доказал, что все ее страхи не беспочвенны.

И даже вполне себе справедливая мысль, что, если долго и упорно взбалтывать бутылку кока-колы, она непременно рванет, не принесла облегчения.

8. Богдан

Наверное, я бы нахуевертел какой-нибудь дичи — так мне башню рвало, — если бы не дядя Сэми, включивший в мое расписание кучу всякой медийной херни, которую я бы с удовольствием послал. Но за мной молитвами моего менеджера чуть ли не посекундно следил стафф, а срывать людям рабочий день и корчить из себя капризную звездулю — не мой стиль. Да и эта движуха хоть немного отвлекала от самобичеваний и рвущих на части противоречий.

В одно мгновение мне хотелось просто плюнуть на все, уйти в загул и полететь с Джерри — моим промоутером, — на какой-нибудь ушлепский ретрит на частном острове очередного, заскучавшего миллиардера, где обычно чалился весь жир Голливуда, с утра поклоняясь солнцу и распевая молитвы, а вечером — устраивая такие жесткие оргии под запрещенкой, что в аду и не снилось.

В другое — я готов был сорваться к моей дроле и… на этом, собственно, спотыкался любой порыв.

Ну, сорвусь и что? И так понятно, что меня пошлют еще до того, как я открою рот. Но поехать все равно хотелось просто пиздец, как. Не спасали ни тренировки, ни мотания по городам на всякие интервью, съемки и деловые ужины, тянуло к ней, будто посаженного на цепь.

Мне нужно было хотя бы краем глаза увидеть ее. И я не сдержался. Поехал в один из вечеров и, как долбанный сталкер сидел напротив ее офиса, ожидая, когда она выйдет.

А стоило ей появиться на парковке, как мир замер, и меня размазало, раскатало по асфальту ковром, на котором она отстукивала шпильками ритм моего шарашещего, как после хорошего кардио, пульса.

Я смотрел на нее алчной, оголодавшей зверюгой, притаившейся в кустах и, будто маньяк на грани своего первого преступления, изо всех сил сдерживался только бы не выйти из машины, и не утащить ее к себе в подвал, чтобы держать там, пока не простит и не согласиться быть со мною. И это ни хрена не фигура речи и сравнительный оборот, я отъезжал конкретно так, со свистом, как никогда осознавая, насколько протравлен ею. Я даже начал понимать Агриппину с ее одержимой привязанностью ко мне, хотя раньше казалось, крипота лютая и тетке срочняк надо лечиться, а теперь сам был на пороге дурки.

Тормозило только одно — ее болезненный вид, который я заметил уже давно, но за всей этой злоебучей драмой, как-то оно прошло по касательной, сейчас же бросалось в глаза так сильно, что отрезвляло.

Бледная, осунувшаяся, исхудавшая, она казалась не просто хрупкой, а прозрачной. Ее тараканы наверняка были толще ее самой, сожрав подчистую, и это вызывало дикое беспокойство. Я не был уверен, что дело во мне, в конце концов, она похудела еще до нашей ссоры, но все равно чувствовал себя последним мудаком. И это чувство вины заставляло сидеть ровно и не дергаться в ее сторону. Ей явно было не до уличных разборок и моих излияний. Да и что я ей скажу?