Свет над Грозовым Створом (СИ) - Миро Алиса - Страница 23

​Взяла одно одеяло. Оно пахло сушеной полынью (от моли).

— Ты идешь со мной, — сказала я одеялу.

​А еще я увидела шторы. Тяжелый, зеленый бархат. Свернутые в рулоны.

Если повесить их на окна в моей башне и в кабинете Виктора — температура поднимется градуса на три просто за счет изоляции.

​Я стояла посреди этого богатства, прижимая к себе стеганое одеяло, и чувствовала себя богаче Илона Маска.

Из Льняной я вышла нагруженная как мул на Шелковом пути.

​В охапке я сжимала стеганое атласное одеяло (пахнущее полынью и, слава богу, чистотой) и рулон тяжелых бархатных штор изумрудного цвета. Они весили целую тонну, но я не чувствовала тяжести. Я чувствовала предвкушение.

Это была не просто ткань. Это был барьер между мной и ледяным адом этого замка.

​Заперла кладовую, повесила тяжелую связку ключей обратно на пояс (приятная тяжесть власти!) и двинулась в обратный путь, к своей башне.

​Идти пришлось через боковую галерею второго этажа. Обычно я здесь не ходила — тут дуло так, что свечи гасли. Но сейчас это был кратчайший путь.

​Я брела, глядя под ноги, чтобы не споткнуться в своих чунях о неровные плиты, когда мой взгляд зацепился за кучу какого-то хлама в углу, у заколоченного окна.

Сначала подумала, что это просто мусор, который ленивые слуги смели в темный угол. Но профессиональный глаз «закупщика» зацепился за текстуру.

​Остановилась, тяжело дыша. Сгрузила свою драгоценную ношу на подоконник (чистый он или нет — плевать, главное не на пол). Подошла к куче.

​Это были свернутые в рулоны ковры и гобелены. Судя по слою пыли, они лежали тут со времен прадедушка Виктора. Видимо, их сняли для чистки или ремонта, да так и забыли.

​Потянула за край верхнего рулона. Тяжелый, зараза. Развернула угол.

Гобелен. Плотный, тканый, шерстяной. Рисунок было трудно разобрать под слоем серости (кажется, какая-то охота на кабана), но главное — это была шерсть. Толщиной в палец.

Если повесить это на ледяные каменные стены моей башни...

— Теплоизоляция, — выдохнула я, чувствуя, как внутри загорается огонек алчности. — Коэффициент теплопотерь снизится минимум на тридцать процентов.

​Копнула глубже в кучу.

Под гобеленами лежали шкуры. Не те облезлые овчины, что были у меня. Это были медвежьи шкуры. И, кажется, пара волчьих. С густым, плотным подшерстком. Да, пыльные. Да, пахнут затхлостью. Но моль их не тронула (видимо, даже моли тут было слишком холодно).

​— Джекпот, — прошептала я.

​Я не могла унести это всё. Физически не могла. Но я не могла и оставить это здесь. Вдруг кто-то (Мерца?) увидит, что я тут лазила, и перепрячет?

​Приняла решение.

Схватила самую легкую (относительно) волчью шкуру и перекинула ее через плечо, поверх одеяла и штор. Гобелен я не подняла бы.

Я пометила его — просто провела пальцем по пыли жирный крест.

— Вернусь с Томасом, — решила я. — Заставлю его таскать. За мазь он мне хоть рояль на пятый этаж затащит.

​Я поплелась дальше, похожая на бродячего торговца пушниной. Пот тек по спине, колени подгибались, но я улыбалась.

​Когда я ввалилась в свою комнату и сбросила добычу на кровать, я была готова расцеловать эти пыльные тряпки.

​Сначала — пол.

Я безжалостно свернула старые, вонючие овчины, которые служили мне ковром, и вышвырнула их в коридор. Пусть Эльза заберет или сожжет.

На их место, прямо у кровати, я постелила волчью шкуру. Встала на неё босыми ногами (сняв чуни). Густой мех обнял ступни. Тепло. Мягко.

— Божественно.

​Потом — окна.

Карнизы были. Старые, кованые штанги над бойницами. Но штор на них не было уже давно. Я не могла повесить бархат сама — нужно было лезть под потолок.

— Ладно, это задача для Томаса. Пункт номер два в списке работ.

Пока я просто заткнула рулонами штор щели на подоконнике. Сквозняк, который обычно бил оттуда струей, обиженно затих.

​И, наконец, кровать.

Мое лежбище. Место пыток холодом.

Я содрала всё: колючие серые простыни, тяжелое лоскутное одеяло, пахнущее псиной. Оставила только матрас (его бы тоже сжечь, но замены нет). Застелила тонкую льняную простыню из кладовой. Сверху бросила стеганое атласное одеяло.

​Села на край. Одеяло было легким, как пух, но грело мгновенно. Лен холодил кожу, но это была приятная, чистая прохлада.

​Комната менялась. Запахло полынью, пылью (но благородной пылью!) и моими кремами. Сюда еще пару гобеленов на стены, выбить шкуры, повесить шторы... И это будет не камера смертника, а будуар Леди.

​Огляделась.

В углу сиротливо стояла метла с обломанным (мною) цветком нарцисса. На столе — остатки воска. На подоконнике — зеленел овес.

Это был хаос. Но это был мой хаос. Живой.

​— Ну вот, — сказала я, поглаживая атлас одеяла. — База готова. Тыл обеспечен. Теперь можно и повоевать.

​Подошла к двери, где лежала куча грязных шкур. Пнула их ногой подальше в коридор. Поправила ключи на поясе.

В животе снова заурчало (завтрак сгорел в топке физического труда по перетаскиванию тяжестей).

​— Куры, — вспомнила я. — Мои маленькие, несчастные производители яиц. Я иду к вам.

​Взяла с собой мешочек с магическим, пророщенным овсом (он стал тяжелее, напитавшись водой и силой).

И вышла из комнаты, заперев её теперь на два оборота. Мой уют никто не смел трогать.

Теперь мой путь лежал вниз. Через кухню. Во двор.

К курам и к Мерце.

Битва за омлет

Я спустилась на кухню.

Ключи на моем поясе звенели при каждом шаге: дзынь-клац, дзынь-клац. Тяжелый, властный ритм, от которого поварята вжимались в стены, а судомойки роняли тряпки.

​Мерца стояла у своего стола, как капитан тонущего корабля, который отказывается покидать мостик. Она скрестила руки на необъятной груди и смотрела на меня исподлобья. Ее лицо было красным — то ли от жара печи, то ли от злости, что ключи теперь у меня.

​Я прошла мимо нее, не замедляя шага и даже не повернув головы. Это был высший пилотаж корпоративной войны: полное игнорирование среднего звена.

Краем глаза заметила Лизу. Рыжая бестия крутилась у полки с вином, выбирая кувшин поизящнее. Она бросила на меня дерзкий, оценивающий взгляд.

Я лишь усмехнулась про себя.

«Выбирай, выбирай, милая. Вечером посмотрим, кто кого переиграет — твое декольте или мой ужин».

​Вышла на задний двор.

Здесь, в тени стены, ветер был особенно злым. Он швырял в лицо колючую снежную крупу.

Курятник притулился к стене конюшни — покосившееся деревянное строение, щели в котором были заткнуты грязной соломой.

​Открыла скрипучую дверь и шагнула внутрь. Запах ударил в нос: аммиак, гниль и сырость.

— Вентиляция отсутствует. Подстилка не менялась с прошлого лета, — прокомментировала я, прикрывая нос рукавом. — Это не птицеферма, это концлагерь.

​В полумраке копошились куры. Жалкое зрелище. Полулысые, с бледными, обвисшими гребнями. Они сидели на жердочках, нахохлившись, и даже не кудахтали. У них просто не было сил. В углу валялась пустая миска. Воды не было — только лед в поилке.

​— Бедные мои, — искренне пожалела я их. — Ни еды, ни воды, ни тепла. И от вас еще требуют яйца? Я бы на вашем месте давно объявила забастовку.

​Достала из кармана (вшитого в юбку, я гений!) мешочек с моим «магическим» овсом. Зерна были влажными, тяжелыми и теплыми. От них исходило слабое, едва заметное зеленоватое свечение — остаточный фон Vis Vitalis.

​— Ну, девочки, — сказала я. — Обед подан. Биодобавки премиум-класса.

​Высыпала горсть пророщенного зерна в кормушку.

Сначала реакции не было. Куры сидели в ступоре. Потом одна, самая смелая (или самая голодная), рыжая несушка с ободранным хвостом, спрыгнула вниз. Она недоверчиво клюнула зеленое зернышко.

​Замерла. Встряхнулась.

И вдруг начала клевать с такой скоростью, словно это была швейная машинка. Тук-тук-тук!

​Остальные, почуяв неладное (или учуяв запах жизни), посыпались с насеста как горох. Началась давка. Куры, которые минуту назад напоминали чучела, дрались за каждое зернышко. Перья летели во все стороны.