Урановый след (СИ) - Смирнов Роман - Страница 4

И ещё башня. Тесная, неудобная. Заряжающий бьётся локтями о стенки, командир не видит поле боя. Нужна новая башня, просторнее, с командирской башенкой. Чертежи готовы, но литейщики говорят — сложно, долго, дорого. Всегда так: конструктор хочет лучше, производство хочет проще.

Кошкин затянулся папиросой, закашлялся. Кашель не отпускал с марта, с того проклятого пробега.

Пробег. Он помнил каждый километр. Харьков — Москва, семьсот пятьдесят километров по зимним дорогам. Две машины, А-34 с бортовыми номерами один и два. Дьяченко за рычагами первой, Сорокин — второй. А Кошкин в кабине тягача сопровождения, как приказал Сталин. Не за бронёй, не у рычагов. С блокнотом, слушая мотор через обшивку.

Он не спорил. После январского разговора в Кремле понял — с этим не спорят. Но легче от этого не стало. Семьсот километров смотреть, как другой ведёт его машину.

Дороги были страшные. Снег, лёд, колеи по колено. Мосты, которые трещали под сорока тоннами. На третий день у второй машины полетела шестерня — та самая, третья передача. Меняли в поле, шесть часов, в минус пятнадцать. Кошкин не выдержал, вылез из кабины, лёг под танк рядом с механиками. Руки в масле, ветер в лицо, снег забивается под ватник. Шестерню поставили. Поехали дальше.

Кабина тягача — не тёплое место. Печка не работала со второго дня. Ветер задувал в щели, брезент хлопал. Ночевали в машинах, грелись кто чем. Кошкин спал урывками, по два-три часа, остальное время записывал: вибрация на четвёртой передаче, гул в коробке после двухсот километров, люфт в рычаге.

На Красную площадь въехали семнадцатого марта. Обе машины дошли, обе на ходу. Показали комиссии, показали Ворошилову. Танк приняли на вооружение. Т-34, лучший средний танк в мире.

А он начал кашлять. Не от ледяной воды, от которой его уберегли. От холода, недосыпа и собственного упрямства, от которых уберечь невозможно. Сначала думал — простуда, пройдёт. Лежать было некогда. Серия запускалась, заводу нужен был главный конструктор. Он пил чай с мёдом, глотал порошки и работал. По двадцать часов в сутки, без выходных.

Теперь врачи говорят — пневмония. Два месяца лечения. Как будто у него есть два месяца.

Сегодня утром пришёл главный врач. Пожилой, седой, с усталыми глазами за толстыми стёклами очков. Сел напротив, положил на стол папку с результатами. Руки у него были белые, чистые — руки человека, который никогда не держал гаечный ключ.

— Михаил Ильич, новости неважные.

Кошкин кивнул. Он догадывался. Кашель, который не проходил с марта. Слабость, которую списывал на усталость. Температура по вечерам, которую старался не замечать.

— Пневмония. Двусторонняя. Левое лёгкое поражено сильнее, но правое тоже затронуто. Вы давно болеете?

— С пробега. Март.

— Полтора месяца. — Врач покачал головой. — Почему не обратились раньше?

— Работа.

— Работа. — Врач помолчал. — Михаил Ильич, буду честен. Пришли бы в марте, справились бы за две-три недели. Сейчас ситуация серьёзнее. Минимум два месяца лечения. Потом санаторий.

— Два месяца? — Кошкин нахмурился. — Это невозможно. У меня производство. Серия только началась, машины сырые, каждый день проблемы.

— Понимаю. Но если не лечиться, через полгода вы не сможете работать вообще. Через год… — Врач не договорил.

Кошкин молчал. Смотрел на свои руки, большие, рабочие. Руки, которые держали чертежи, крутили гайки, стучали по броне. Руки, которые создали лучший танк в мире.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

— Думайте. Но решение уже принято не вами.

Кошкин поднял глаза.

— Что?

— Результаты обследования отправлены в Кремль. По личному распоряжению товарища Сталина.

Сергей читал отчёт врачей, и с каждой строчкой настроение портилось.

«Двусторонняя пневмония… очаговые изменения в левом лёгком… признаки хронического бронхита… общее истощение организма…»

Он ожидал плохого. Но не настолько.

Запретил вести танк — заболел от холода в кабине. Отправил к врачам в январе — Кошкин сходил, получил бумажку и забыл. Приказал обследование в апреле — пневмония уже двусторонняя. Каждый его шаг опаздывал на полшага за упрямством этого человека.

Не смертельно, если лечить. Смертельно, если не лечить. И если не заставить.

Он снял трубку.

— Поскрёбышев. Кошкина ко мне. Из больницы, прямо сейчас.

Кошкин вошёл в кабинет настороженно. Он бывал здесь раньше, в январе, когда показывал чертежи новой коробки передач. Тогда разговор был о танках, о производстве, о сроках. Сейчас, судя по всему, разговор будет о другом.

— Садись, Михаил Ильич.

Кошкин сел. Худой, бледный, под глазами тени. Костюм висит, как на вешалке. За три месяца похудел килограммов на десять, не меньше.

Сергей смотрел на него и думал о том, как странно устроена жизнь. Этот человек создал машину, которая переломит ход войны. Пятьдесят тысяч «тридцатьчетвёрок» за четыре года. Символ победы, легенда на гусеницах.

А сам конструктор, если ничего не делать, умрёт через полгода. От глупости. От упрямства. От того, что считал работу важнее здоровья.

— Читал твои результаты, — сказал Сергей. — Плохие.

— Врачи преувеличивают.

— Врачи говорят правду. Ты болен. Серьёзно болен. И если не будешь лечиться, умрёшь.

Кошкин вздрогнул. Не ожидал такой прямоты.

— Товарищ Сталин…

— Молчи и слушай. — Сергей встал, подошёл к окну. — Ты думаешь, что незаменим. Что без тебя завод встанет, танки не поедут. Так?

Молчание.

— Отвечай.

— Там много проблем, — сказал Кошкин тихо. — Коробка барахлит. Башня тесная, заряжающему негде развернуться. Гусеницы слетают на поворотах. Каждый день что-то новое. Если я уеду…

— Если ты умрёшь, будет хуже.

Кошкин замолчал.

Сергей обернулся, посмотрел на него.

— У тебя есть заместитель. Морозов. Толковый инженер, ты сам его хвалил. Есть команда, которую ты собрал. Есть чертежи, которые ты сделал. Производство запущено, серия идёт. Ты всё это создал. Теперь дай другим работать.

— Но…

— Никаких «но». Я не прошу, я приказываю. Два месяца в санатории. Потом ещё месяц восстановления. На завод вернёшься летом, когда врачи разрешат.

Кошкин сидел неподвижно. Лицо серое, губы сжаты. Человек, который привык работать по двадцать часов в сутки, которому говорят сидеть без дела три месяца.

— Я не умею отдыхать, — сказал он наконец. — Не знаю как.

— Научишься.

— А если не получится?

Сергей помолчал. Потом подошёл к столу, сел напротив.

— Михаил Ильич. Ты говоришь — Морозов справится. Допустим. С текущей серией справится. А новую башню кто спроектирует? Ты сам сказал — тесная, заряжающий бьётся локтями. Морозов это видит?

— Видит, — ответил Кошкин неохотно. — Но у него другой подход. Он упрощает, где я бы усложнил.

— Вот. А через год нужна будет машина тяжелее, с пушкой крупнее. И ещё через год — другая. Кто их будет делать? Ты. Но для этого ты должен быть живой и здоровый, а не лежать на харьковском кладбище с красивым некрологом.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

— Хорошо, — сказал Кошкин наконец. — Два месяца. Но потом…

— Потом вернёшься. И будешь работать.

Кошкин криво усмехнулся.

— Где санаторий?

— Крым. Ялта. Солнце, море, свежий воздух. Врачи будут рядом, но главное — отдых. Никаких чертежей, никаких телефонов. Только лечение.

— Чертежи можно? — Кошкин спросил почти жалобно.

— Нет. Книги можно. Художественные.

Кошкин вздохнул.

— Я не помню, когда последний раз читал художественную книгу.

— Вот и почитаешь. Толстого, Чехова. Отдохнёшь головой.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Поезд завтра утром. Сопровождающий будет, врач тоже. В санатории всё готово. Вопросы?

Кошкин встал, одёрнул пиджак.

— Один вопрос. Почему?

— Что почему?

— Почему вы… — Он замялся, подбирая слова. — Зачем вам, чтобы я жил? Танк уже есть. Серия идёт. Морозов справится с доработкой. Зачем вам конструктор, выжатый до нитки?