Коммодор (ЛП) - О'Брайан Патрик - Страница 71

– Нет, не буду, хотя вы очень хорошо знаете, к чему это приведет. Но, брат мой, вы прямо светитесь от радости, которой никогда не вызывали призовые деньги, как бы вы их ни любили. Вы что, получили известия из Адмиралтейства?

– О, нет. Я пока ничего не ожидаю, если вообще что-либо ожидаю: на последнем этапе мы сэкономили много времени. Нет. У меня письма из дома, – он постучал по карману. – а у вас – из Испании.

Письмо Стивену было из Авилы. Кларисса сообщала, что они ведут спокойную, приятную жизнь, рассказывала о здоровом, ласковом и послушном ребенке, который теперь стал разговорчивым и сносно говорит по-английски, немного по-испански, но предпочитает ирландский, на котором она говорила с Падином. Она довольно хорошо выучила буквы, но пока не могла определиться, какой рукой их писать. Тетя Стивена, Петронилла, была очень добра к Бригите – к ним обеим. У некоторых женщин, живших в монастыре, были экипажи, и они ездили с ними на прогулки, закутавшись в меха: стояла суровая зима, и двое двоюродных братьев Стивена, один из которых приехал из Сеговии, а другой из Мадрида, в полдень слышали, как неподалеку от дороги завывали волки. Сама она чувствовала себя хорошо, в меру счастливой, читала столько, сколько не читала уже много лет, и ей нравилось пение монахинь: иногда она ходила с Падином (который посылал свое почтение) в бенедиктинскую церковь послушать молитвы.

К письму был приложен небольшой квадратный листок бумаги, не слишком чистый, с изображением зубастого волка и несколькими словами, которые Стивен не мог разобрать, пока не понял, что они написаны по-ирландски так, как слышатся: "О, мой отец, здравствуйте, Бригита".

Он долго сидел в каюте, наслаждаясь этим посланием и попивая сок лайма, пока с кормового балкона не появился Джек, выглядевший таким же счастливым. Он сказал:

– Я получил такие восхитительные письма от Софи, которая шлет вам привет, и я собираюсь ответить на них сию минуту: в Саутгемптон отправляется торговое судно. Стивен, как по-латыни пишется "грешен"?

Кристина Хизерли совершенно очаровала доктора Мэтьюрина: в ту ночь он лежал в своей койке, покачиваясь на длинных волнах Атлантического океана и размышляя о том, как провел день, и у него перед глазами возник поразительно четкий образ того, как она увлеченно рассказывает о ключицах у приматов, при этом особенно широко открыв глаза.

– Может ли быть так, что ее физическое присутствие пробудило давно дремлющие чувства в моей, как говорится, душе? – задался он вопросом. Ответ "Нет, мои мотивы совершенно чисты" пришел почти в тот же момент, когда другая часть его сознания размышляла о нежном пожатии ее руки: доброта? дружба с ее братом? определенная симпатия? – Нет, – снова ответил он. – поскольку мои мотивы совершенно чисты, она чувствует себя в полной безопасности со мной, человеком средних лет, плохо сложенным, изможденным от "желтого Джека", и может вести себя так же свободно, как со своим дедушкой или, по крайней мере, дядей. И все же, из уважения к ней и к дому губернатора, я попрошу Киллика распаковать, завить и припудрить мой лучший парик к завтрашнему визиту.

Утром, встав пораньше, он сказал:

– Я не буду бриться до тех пор, пока не закончу обход и завтрак, когда будет достаточно светло, чтобы побриться как следует.

Но когда его обход закончился, – а он был довольно долгим, с несколькими новыми случаями трудноизлечимой сыпи, которую он никогда раньше не видел, – освещение все еще было очень плохим. По пути наверх он встретил Киллика и, стараясь перекричать какой-то странный шум вокруг, попросил его позаботиться о парике и приготовить ему хорошие атласные бриджи и чистую рубашку, добавив, что собирается попросить первого лейтенанта прислать лодку до полудня.

– Ни до, ни после полудня, никак, сэр. Повис пыльный туман, на палубе почти нечем дышать, и никакие лодки никуда не поплывут. Харматтан, как его называют, настоящий африканский суховей. Не нужен вам никакой парик.

Это было правдой. И даже если бы он его надел, то его сразу сдуло бы. В тот момент, когда он поднял голову над палубой шканцев, его редкие локоны отбросило на юго-запад, и он понял, что шум, который он слышал, был звуком очень странного, чрезвычайно яростного северо-восточного ветра, горячего, необычайно иссушающего и несущего столько красно-коричневой пыли, что временами за бортом едва можно было что-либо разглядеть дальше, чем в двадцати метрах. Но и эти двадцать метров видимого моря превратились в сплошную пену на поверхности хаотических волн.

– Суховей, сэр, – сказал стоящий рядом Квадратный Джон. – Но небольшой, до завтра или до послезавтра.

– Как я надеюсь, что ты прав, – сказал Стивен. – Я особенно хочу увидеть мистера Хумузиоса, – Говоря это, он чувствовал, как красная пыль скрипит у него на зубах.

День выдался полным разочарований, и к тому же ужасно хотелось пить, но все же в нем были свои приятные моменты. Джек, который, как обычно, проводил все возможные измерения – температура на различных глубинах, соленость, влажность воздуха и так далее – для своего друга Гумбольдта[151], показал Стивену свой морской сундук, который был перенесен на палубу, чтобы столяр мог пристроить дополнительный ящик или поднос, – действительно, очень прочный сундук, который много повидал на своем веку и пережил почти все погодные условия, какие только мог предложить мир, но харматтан расколол его крышку, в которой была широкая щель от одного края до другого.

– Мы поливаем из пожарного шланга шлюпки, чтобы не треснули, – весело проревел он.

Однако Квадратный Джон оказался прав насчет продолжительности, и в четверг они увидели мир, в котором, хотя и был полон разрушений и покрыт рыжеватой пылью, слой которой в закрытых местах достигал метра, было, по крайней мере, довольно тихо, и гладко выбритого и опрятно одетого Стивена Мэтьюрина перевезли на берег по грязному, слегка волнующемуся морю. Поскольку он вез в подарок нектарниц, а вернее, их шкурки, уложенные перьями наружу, такие же красивые, как любой букет, и гораздо более долговечные, он отправился в дом губернатора в паланкине. Он собирался сообщить о своем визите, но миссис Вуд, вскрикнув, распахнула окно и окликнула его, спрашивая, как у него дела.

Она сказала, что спустится через минуту, и так и сделала, задержавшись только для того, чтобы переобуться и накинуть кашемировую шаль, которая ей удивительно шла.

– Я очень сожалею об этом отвратительном харматтане, – сказала она. – Он полностью уничтожил мой сад. Но, может быть, когда мы выпьем кофе, вы захотите взглянуть на несколько высушенных образцов и кости?

На кости действительно стоило посмотреть, они были красиво разложены и часто соединены с такой ловкостью, на которую были способны немногие.

– Когда мы были маленькими, – сказала она, и Стивен улыбнулся. – мы с Эдвардом относили летучую мышь к числу приматов. Но теперь мы знаем, что это не так.

– Я уверен, что вы правы, – сказал Стивен. – Они очень дружелюбные существа, но мне кажется, что их ближайшими родственниками являются насекомоядные.

– Вот именно! – воскликнула она. – Стоит только посмотреть на их зубы и подъязычную кость, что бы там ни говорил Линней. А приматы гораздо более интересны. Давайте сначала взглянем на них? Вон в тех выдвижных ящиках и высоком шкафу – все это приматы; давайте начнем с самых низших из них и дойдем до понго. Вот здесь, – Она открыла нижний ящик. – обыкновенный потто. Perodicticus potto.

– Ах, – сказал Стивен, осторожно взяв костяную лапку. – как я мечтал увидеть эти фаланги. Вы не помните, был ли при жизни ноготь на этом искалеченном указательном пальце?

– Нет, не было, и бедняжка, похоже, прекрасно это осознавал. Я часто видела, как он непонимающе смотрит на свою лапу.

– Он жил у вас, не так ли?

– Да. Почти полтора года, и как жаль, что его больше нет. К потто как-то необъяснимо тесно привязываешься.