Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 37

Я поджала губы, закатила глаза и выразительно посмотрела на Ростопчина, когда он соизволил повернуться.

— Получается, действительно понимаю лучше, — сказала ему голосом, полным ироничного превосходства.

Он только щекой дернул и челюсть сжал. Настолько тяжело признавать, что женщина может быть права?..

Во второй раз сделали так, как я предлагала с самого начала, и перенесли на вторую телегу продукты, которые уцелели. Вновь распрягли и запрягли лошадь, и, наконец, поехали обратно. В тишине и недовольном молчании. На все ушло не меньше часа, по моим скромным прикидкам. Опоздали во всем, в чем только было возможно.

Когда вернулись, мужики принялись торопливо снимать все с телеги и затаскивать в здание. Кухарка и ее помощницы высыпали встречать нас прямо на улицу.

Ужасно продрогшая, я мечтала лишь о кружке горячего чая. Но сперва нужно было слезть на землю. Повозку поставили одним боком максимально близко к лестнице, а с другого, там, где сидела я, была огромная лужа. Нужно было оттолкнуться достаточно сильно, чтобы не наступить в нее и перепрыгнуть.

Уязвленный Ростопчин на этот раз не спешил подавать мне руку...

Скрипнув зубами, я позвала его сама.

— Александр Николаевич...

Он стоял не так далеко, но сделал вид, что не услышал. Вот и славно! Я оперлась на руки и хорошенько оттолкнулась, но, когда приземлялась на дурацкие каблуки, неудачно вывернула правую ногу.

— Ай! — воскликнула машинально.

От боли меня повело, и я упала, успев подставить ладони в перчатках. И услышала, как подолом юбки зацепила грязную лужу...

— Ой, барыня... — кто-то из слуг начал причитать.

— Zut alors! («Чёрт, ну вот» — прим. автора), — а это уже Ростопчин.

Через секунду я увидела края его сюртука на уровне своих глаз.

— Возьмите руку, Ольга Павловна, — он протянул мне ладонь, которую я проигнорировала, потому что была зла, уязвлена, обижена и раздражена одновременно.

— Благодарю, вы уже помогли мне слезть, — едко процедила сквозь зубы и, пошатнувшись, встала сама.

Нога болела ужасно, наступать на нее было больно, но взыгравшая во мне гордость не позволила принять помощь Ростопчина.

— Не будьте дурой! — еще более раздраженно проговорил он и попытался взять меня под локоть.

Пришлось вырвать руку во второй раз.

— Надеюсь, вы довольны, — выплюнула, заглянув ему в глаза. — Показали превосходство над женщиной, доказали, что без помощи мужчины она и слезть с телеги не может.

— Ольга Павловна?! — Миша, которого я оставила в зале, выбежал на улицу, чтобы помочь с корзинами, но, увидев меня, резко остановился. — Что приключилось?

Он подбежал, запыхавшись.

— Вам больно? — спросил с испугом.

— Ну, разве что немного, — выдавила я с трудом.

— Опирайтесь на меня скорее, ну же, — мальчик пошел рядом и подставил плечо. — Эх, ну как же вы так, барыня? — от волнения забыл следить за речью и перешел на простонародные слова. — Смотреть надобно, куда наступаете...

На мероприятии мы пробыли еще недолго. Ходить я толком не могла, помощи от меня было мало. Я согрелась и выпила чая, и как раз меня разыскала княгиня Хованская. Долго сокрушалась из-за ноги и того, что гостья приняла на себя хлопоты хозяйки. Несколько раз извинялась, и это было так искренне и приятно, что под конец я снова едва не расплакалась, но все же удержала себя в руках. Затем княгиня выделила для нас ее собственный экипаж с золотыми вензелями и велела извозчику сопроводить меня до дверей в квартиру.

Правда, когда мы уже подъехали к доходному дому, помочь мне рвался также швейцар Степан, а позади еще семенил Миша, поэтому можно сказать, что до квартиры меня доставили, словно хрустальную вазу, трое мужчин в шесть рук.

Дома, конечно же, распричиталась Настасья... Принесла лед, и я улеглась на софу, привязав к ноге ледяной мешочек. Постепенно пульсирующая, острая боль отступала. Я проверила, что с трудом, но могу шевелить голенью — значит, перелома удалось избежать, а это самое важное.

И где-то сильно вечером, около девяти, в дверь позвонили.

__________________________________

А про княгиню Хованскую в замужестве и княжну Разумовскую в девичестве у меня есть отдельная книга

Глава 11

Кого бы ни принесло — видеть я не хотела. И было уже достаточно поздно для «приличного» визита.

— Не смей открывать! — строго крикнула я Настасье, когда та прошла в прихожую.

— Да как не открыть, барыня, — запричитала она, но я была непреклонна.

— И не вздумай.

Судя по шуму, она все же подошла к дверям.

— Шаги какие-то, — пробормотала растерянно. — Неужто балуется кто-то? Вот Степан раззява, пускает в дом, кого ни попадя...

— Поздновато-то для баловства, — пробормотала я и села, закутавшись в шаль.

Еще несколько минут подождала, не повторится ли странный звонок, но в парадной стояла тишина. И тогда я решила, что достаточно приключений для одного дня, и отправилась спать.

А утром пришлось спешно отправлять мальчишку-посыльного в Университет с запиской и извинениями от меня. Лекции пришлось отметить, потому что нога опухла и болела, наступать я на нее не могла, и даже обуви подходящей у меня не было. Ни в одни старые туфли или ботиночки она не влезла. Пришлось спешно отправлять Настасью в торговые ряды, чтобы приобрела мне обувь на несколько размеров побольше и с широким голеностопом.

Сегодня я позволила себе отлежаться, но завтра намеревалась добраться до Университета, чего бы это ни стоило.

Мы позавтракали, и Миша ушел заниматься с гувернером, который приходил каждый день, а я вновь расположилась на софе с книгой. Решила провести вынужденный выходной в компании приятной истории.

Но долго наслаждаться мне не позволили.

В дверь вновь позвонили.

— Скажи, что я отдыхаю! — крикнула я Настасье, которая вернулась из торговых рядов.

Но на этот раз не успела.

— Ой, доброго денечка, барин, — защебетала она, стоило увидеть на пороге мужчину. — Ольга Павловна, голубушка ненаглядная, сейчас выйдет.

— Ты сдурела? — недовольно зашипела на нее, когда кухарка, которой все было как с гуся вода, явилась в гостиную. — Как я выйду, я не могу на ногу толком наступать.

— А вы потихонечку, о стеночку обопритесь, — ничуть не смутившись, нагло заявила она и ловко отвязала холодный компресс от ноги. — Негоже-негоже, такой справный барин на пороге, ничего, дойдете по чуть-чуть...

В парадигме, в которой жила Настасья, даже смерть не являлась достаточным поводом, чтобы отказать мужчине.

— Уволю, — бессильно пригрозила я ей.

— Чего ругаетесь, барыня, я и без жалования вам послужу, на улицу ж не выгоните, — заявила Настасья и подставила мне плечо.

— Кто там пришел? — спросила я сквозь зубы.

— Статный, важный барин.

— У тебя все статные и важные, — я махнула на нее рукой и ступила в прихожую.

В дверях стоял Ростопчин. В привычном черном сюртуке, белоснежной рубашке, темно-сером жилете. Все опрятное, отглаженное, безукоризненное и с иголочки.

Я мгновенно вспомнила, как выглядела сама. В измятом домашнем платье — ведь я лежала на софе. И с растрепанной по той же причине длинной косой.

Взгляд, которым меня окинул Ростопчин, оказался очень выразительным. Пронзил едва ли не до костей, и на мгновение я почувствовала себя голой. Он смотрел на меня, и, я была уверена, подмечал все. Малейшие складки, неровности, зажимы, выбившиеся волоски...

Перенеся вес на одну ногу, я прислонилась плечом к стене.

— Вас не было сегодня на занятиях, — сказал он.

Прищурившись, я рассматривала стоявшего передо мной мужчину. Мог ли вчера быть он? Позвонил, а потом сбежал? Как-то глупо, все же не мальчишка.

— Я приехал извиниться, Ольга Павловна.

— А за что?

Услышав вопрос, он дернул уголками губ.

— За то, как я себя повел.

— Когда притворились, что не услышали, как я позвала вас, сидя на телеге? — я изогнула бровь.