Вторая жизнь профессора-попаданки (СИ) - Богачева Виктория - Страница 44

— А с чего бы вам? — я усмехнулась и посмотрела ему в глаза. — Вы ведь меня совсем не знаете.

Ростопчин выдержал мой взгляд и, помедлив, кивнул.

— Вы правы, Ольга Павловна, — согласился он. — Я вас совсем не знаю.

Его голос звучал странно. В нем слышался намек на нечто большее, чем то, о чем мы вели беседу. Словно он отвечал не мне, а каким-то своим мыслям. Даже когда он смотрел на меня, его взгляд блуждал по лицу, перескакивал с одного на другое. Тайный советник казался задумчивым и погруженным в себя даже сильнее, чем обычно.

Мы вышли в холл, и неожиданно Ростопчин перехватил у подоспевшего лакея накидку и сам помог мне ее надеть. Затем спросил.

— Как вы поедете? Я могу приказать запрячь коляску матери.

— О, ни в коем случае, — поспешно отозвалась я. — Возьму извозчика.

— Нынче уже поздно, вы никого не поймаете, а ближайшая биржа* неблизко, — настаивал он и, кажется, злился. — Я вас провожу.

— Я вполне способна дойти до биржи одна.

— Ничуть не умаляю ваших способностей, но не могли бы вы, Ольга Павловна, перестать упрямиться и принять помощь? — Ростопчин насмешливо на меня посмотрел, но вот резко очерченная линия подбородка и скул подсказала мне, что ему сейчас было не до смеха.

Его превосходительство действительно злился.

— Александр Николаевич, а матушке вашей что передать?.. — растерянно позвал его лакей, когда мы вдвоем пересекли холл и подошли к дверям.

— Ничего не передавай, — Ростопчин пожал плечами, а мне стало жаль несчастного лакея, ведь теперь ему предстояло объяснение с мадам.

Кажется, на моем лице отразилось что-то, потому что Тайный советник счел нужным пояснить.

— Мы не ладим.

— Я заметила, — не удержалась я от маленькой шпильки и услышала в ответ скупое фырканье.

На улице, несмотря на позднее время, было не холодно. Наконец улегся колючий, северный ветер, и в воздухе запахло весной. Мы неспешно шагали по узкой дорожке, вымощенной булыжниками, и вынужденно держались друг к другу поближе.

— А ваши родители?

— Давно покинули этот мир, — ложь привычно отскочила от зубов.

— Как и мой отец, — сказал и прибавил, подумав. — Мне тогда исполнилось семнадцать.

Я быстро сложила в уме два и два: говорили, он съехал от матери в восемнадцать. А это далеко не рядовой случай по меркам времени и его статуса. Отчие стены покидали обычно дочери, выходя замуж, а сыновья, тем более старшие, жили в особняках или усадьбах, которые являлись их наследством...

— А с ним вы ладили?

Сначала я задала вопрос и лишь после подумала. Нет, я не волновалась, что лезу к нему в душу и бережу старую рану. Я волновалась о том, что позволяю ему коснуться моей души. Пришлось прикрыть на мгновение глаза и воскресить в памяти ту неприятную стычку в стенах университета, когда Ростопчин бросил, что я вызываю сумятицу, куда бы ни пошла.

Но вновь почувствовать знакомые злость и раздражение не получилось.

Когда это не помогло, я прибегла ко второму способу и вспомнила о дурацкой оговорке про миллиметры. Ростопчин уже подозревал меня, и его милый жест — проводить до биржи извозчиков — не должен затуманить мне разум!

— Да, — отозвался между тем он. — С отцом мы были близки. Я даже исполнил его последнюю волю и стал чиновником.

Сказано было с горечью, и я поняла, что это не то, о чем мечтал Ростопчин-юноша.

— А кем же вы хотели стать?

Теперь пришел черед Тайному советнику на меня коситься. Живая эмоция мелькнула у него на лице, и на секунду он показался уязвимым.

— Никем. Я хотел кутить и кататься по водам, — усмехнулся и прибавил нечто для меня неясное. — Но отец оказался прав. Тогда я не понял, но понял позже.

После этого разговор затих сам собой. Ростопчин вновь сделался задумчив и ушел мыслями глубоко в себя. Я же, жалея с одной стороны, с другой — порадовалась. Оборвать беседу у меня не хватило ни силы воли, ни сил, и для меня благо, если мы станем поменьше говорить и побольше молчать.

Мы вскоре дошли до биржи — мелкого пятачка на перекрестке, в центре которого скучали извозчики. Завидев нас, они заметно оживились. Их староста бросился к Ростопчину, держа в руках кепку, в которой звенели номерки. Полагалось тянуть наугад.

Какой номерок вытянешь — в ту карету и пойдешь.

— Домчим с ветерком, барин! — угодливо улыбался мужчина.

Тайный советник остановил его, резко мотнув головой, и отвел рукой от себя шапку.

— Самый лучший экипаж для моей спутницы. Доплачу тебе.

По правилам биржи так не полагалось, но сверкнувшая в пальцах Ростопчина монетка решила все. Она перекочевала в карман старосте, и улыбка у того сделалась еще шире.

— Самую роскошную каретку выберем-с, непременно, — забормотал он, осматриваясь.

— Ну, Ольга Павловна, давайте прощаться, — Тайный советник так странно на меня посмотрел, словно мы расставались навсегда.

— До завтра, Александр Николаевич, — я решила притворяться, что не поняла его намека. А еще изящно уточнить, планирует ли он вернуться, наконец, в университет.

— Боюсь, что нет.

Его ответ меня ошеломил.

— У вас срочные дела в министерстве? — спросила наугад.

— Нет, Ольга Павловна. Я попросил исключить себя из состава комиссии. Так что больше надоедать вам в Университете не стану.

— Вот как...

Я одновременно чувствовала себя шокированной и расстроенной. В животе зажглось волнение и распространилось вверх по ребрам и груди, прилило к горлу, и я сглотнула, стараясь его обуздать. Но удержать лицо не смогла, потому что Ростопчин заметил с мимолетной улыбкой.

— Я думал, вас это обрадует. На одного неприятного чиновника меньше.

— Лучше бы себя исключил князь, — я чуть натянуто пошутила, чтобы отвлечь мужчину от пристального изучения моего лица и считывания малейших реакций.

Он хмыкнул.

— Барин, карета ожидает-с, — к нам бочком-бочком подступил староста извозчиков.

Ростопчин нахмурился, словно тот пришелся не к месту.

— К сожалению, Его светлость настроен решительно и весьма определенно.

— К сожалению? — пришел мой черед усмехаться. — Давно ли вы сами, Александр Николаевич, под увеличительным стеклом изучали мои лекции и обвиняли в создании сумятицы?

— А я и нынче на том стою, — обронил тихо. — Вы внесли сумятицу.

Он посмотрел мне в глаза — лишь на один миг, но меня пробила дрожь. Тряхнуло, словно от удара током, во рту резко стало сухо, руки даже в перчатках превратились в ледышки, и хорошо, что была трость, на которую я смогла опереться! Кровь отлила от лица прямо к сердцу, которое начало биться, словно сумасшедшее. По груди растеклось горячее, обжигающее пятно — как будто лава из жерла вулкана. Я не могла отвести взгляда, и он тоже не спешил отворачиваться, хотя должен был!

Давно должен...

— Барин, карета! — умоляюще напомнил староста; Ростопчин едва заметно вздрогнул, рассерженно глянул на него, и наваждение между нами исчезло.

— Позвольте... — хрипло сказал и подал мне локоть, старательно смотря в сторону.

— Благодарю... — таким же неестественным голосом отозвалась я и вцепилась в его руку, словно в спасательный канат.

Он подвел меня к экипажу: и впрямь роскошный! Просторный, извозчик в ливрее, а в открытую дверцу я заметила бархатную обивку сидений.

— Всего доброго, Ольга Павловна, — сказал он и одним взглядом осадил кучера, который соскочил на землю, чтобы помочь мне забраться в экипаж.

Ростопчин придержал и трость, и мою руку, которую я вложила в его ладонь, пока устраивалась. Затем он взялся за дверцу, но закрыл не сразу, а застыл снаружи, словно какой-то слуга.

— Вы сообщили в Охранку о карточках, которые получили? — спросил напоследок.

— Н-нет, — сказала правду, потому что в голове крутились совсем другие мысли.

— Как же там, мадам Воронцова? — Ростопчин нахмурился отнюдь не притворно. — Я завтра же свяжусь с Василием Васильевичем, пусть отправит кого-нибудь к вам, раз вы сами никак не доедете.